Кровь и свет

Тот мальчик, что хозяина низверг, И трещину узрел в надмирной тьме, Теперь по цирку шёл, как в новый склеп, Где ждал его кошмар на всей земле. Свобода мнимой оказалась, лишь обман, Когда раскрылся истинный покров. И адский вихрь, взметённый ураган, Соткал из цирка страшный сон веков. Теперь не только бледные друзья С глазами красными, что жаждут пить. Их стаи жадно рыщут, тени зля, И каждый шорох может смерть сулить. Летучих мышей крылья бьют во мгле, Сквозь щели шатра ледяной сквозняк. Их острый клык — печать на всей земле, Что жизнь в тебе погасит, словно знак. Потоком гнилым тянутся в ночи Уродливые зомби, мертвецы. Их стоны хриплые, как древние ключи К бездонной боли, что хранят сердца. Они бредут, не чувствуя ни ран, ни зла, Лишь голод рвёт их плоть и рвёт нутро. Их цель проста: чтоб жизнь с земли ушла, Чтоб всё живое превратилось в тлен, в ничто. Из тёмных нор, что рвались из земли, Являлись твари, чуждые всему. Химеры, что безумцы лишь могли Создать в кошмарах, преданных уму. Их формы дики, их дыхань — как яд, Шипы и когти, слизь и острый взгляд. Они повсюду, их так много, ряд за рядом, И мальчик чувствует их смрадный смрад. А в глубине, где купол прорывал Сквозь звёздный мрак, где прежде свет манил, Там Ад сам свои крылья расправлял, И демоны являлись из светил. Их шёпот жёг, их взгляд пронзал до дна, Смех их был ядом, злобою острой. То не был цирк — то бездна, в ней одна Лишь тень металась, жалкая, простой. Он прятался, дышал сквозь тонкий лёд, Вдыхая ужас, затхлый смрад и боль. Внутри боролся страх, что сердце рвёт, И одиночество, как горькая соль. Его друзья — теперь бездушный мрак, Хозяин сгинул, но явился горший плен. И каждый миг, как в бесконечный рак, Сжирал надежду, оставляя тлен. Он бегал быстро, знал все тайники, Скрывался в щелях, в тёмных закутках. Его дыхание срывалось, как крики, Что замерзали на его губах. Не с силой бился, не мечом рубил, А хитростью, проворством и умом. Лишь выжить, выжить — вот его мерил, В этом проклятом, демоническом дому. И выход — что? Забытая мечта? Теперь лишь цель — не стать их частью, нет. Дыра в пространстве — лишь одна черта На длинном пути сквозь сумрак, сквозь рассвет. Он знал: придётся жить, сражаться вновь, Пока последний демон не падёт. И в сердце билась смутная любовь К той жизни, что ему ещё даёт Последний шанс — хоть выжить, хоть взлететь, Найти свой путь, пусть даже сквозь золу. И адский цирк, что жаждал его съесть, Однажды сам сгорит дотла. Он шёл сквозь мрак, где зомби стон глухой, И демоны, и вампиров красный взгляд. Сквозь монстров чащу, что дышала тьмой, Он нёс надежду, как последний клад. Обманщик-цирк, весь в слизи, в гнили, в тлене, Его пытался поглотить живьём. Но мальчик помнил: был ведь выход в сцене, Когда он рвал пространство бытиём. И вот, дрожащими руками ощутил Он край занавеса, что казался сном. Не ткань, а воздух свежий уловил, Не запах серы, а земли родной. Последний шаг. Последний взгляд назад — На купол, что гноил и убивал. И вот он вырвался! Из этой тьмы и ада, Он на свободу, кажется, шагал. Земля под ним была тверда и чиста, А небо над головой — не алый смог. Он оглянулся — позади лишь пустота, Ни шатра, ни клоунов, ни чьих-то ног. Лишь тишина, и мир, забытый, прежний, Шептал: «Ты спасся, больше не страшись!» И первый вдох был так чудесно нежный, Как будто в нём вновь пробудилась жизнь. Вдруг… холод пронзил. Не ветер, не рассвет. То был не шепот, не звериный рык. То был знакомый, леденящий смех, Что разорвал воздушный, мнимый миг. Он обернулся. Сердце дрогнуло в груди, Когда увидел: прямо перед ним Стоял Хозяин, чёрный, как дожди Из пепла, что он выдыхал, как дым. Цилиндр цел, и трость в руке блестит. Но взгляд его — он был страшней в стократ. Не лёд, а пламя Ада в нём горит, В том взоре — бездны вечной смрад. «Ты думал, мальчик, что победа — вот?» — Прохрипел голос, полный жгучей тьмы. «Мой цирк не может быть истерт, умрёт. Ты часть его. Ты просто часть игры.» И мальчик понял: то был не конец. То лишь начало нового витка. Хозяин жив. Он — вечный кровопийца, жнец, Его ведь не сломать, не сжечь пока. Он видел в Хозяина глазах голод, Не просто жажду власти — что-то глубже. Его душа, его живой холод, Желал насытить голод свой, всесущий. «Я очень-очень… голоден!» — прозвучал Смешок, что расколол весь белый свет. И мир вокруг вдруг снова задрожал, Как будто цирк глотал земной рассвет. Там, где стоял мальчишка, в этой тишине, Теперь лишь тень упала на траву. И след исчез. Он растворился в зле, В той вечной жажде, в том цирковом аду. История мальчишки завершилась здесь, На грани мира, где надежда лжёт. Но цирк, смеясь, свою хранит он спесь, И, кажется, что вечно он живёт. Дышать намерен вечно, этот монстр древний, Питаясь страхом, жаждой, злом и болью. И будет ждать он жертвы новой, верный Своей проклятой, бесконечной ролью.

***

…быть может, то самое «но…» в нашей истории заключается именно в этом. В том, что самое очевидное решение, самая простая правда — что выход всегда был там, и достаточно было лишь *видеть* его — была самой сложной для принятия. Ведь как можно поверить, что такой обычный мальчик, с таким «простым» даром, мог бы справиться с таким великим злом? Я вижу вас. Вечных пленников рутины, обыденности, повторяющихся рассветов и закатов. Вижу, как вы читаете сказки, где глупые герои всё равно приходят к своему счастью, и не можете поверить в их «глупость», потому что сами слишком умны, слишком циничны, слишком *знающи*, чтобы просто верить. Но также вижу, что каждый из вас, глубоко в душе, таил эту крохотную, упрямую искру — надежду. Надежду на свой собственный, незримый, часто нелогичный, но такой желанный счастливый конец. И, быть может, — голос рассказчика, казалось, вновь обрёл еле слышимое эхо, что пахнет пылью веков и отголосками несбывшихся чудес, — именно эта надежда… эта наивная, порой абсолютно безрассудная, почти «глупая» надежда и есть тот единственный двигатель, что позволяет нам, вопреки всему, не замереть. Двигаться вперёд, шаг за шагом, даже когда сказки, которые мы так жаждем, оборачиваются реальностью, где концы не всегда счастливы, а герои не всегда побеждают так, как было написано. Это наша собственная, внутренняя, неискоренимая магия. Не дар, что видит истину, а дар, что отказывается от неё отвернуться, даже зная её горечь. Рассказчик умолкает, его голос замирает в воздухе, словно оборванная струна. Он смотрит вдаль, на невидимую границу между сказкой и реальностью, и его глаза полны неизбывной, горькой мудрости.