Вторая глава

Удушающий приём, отрабатываемый спёртым воздухом с нотами табачного дыма и вскрытой третьей бутылки виски, стягивал трахею Белого и намеренно не давал вдохнуть полной грудью. Он надрался до состояния покоя. Пока что не овощ. Было недостаточно паршиво, чтобы Саша забухал так же, как пару недель назад. Ему казалось, все понимали, что двигало рукой, отчаянно подносящей бутылку к губам и игнорирующей пустой рокс без единого отпечатка губ на ободке. Не могли не понимать. Белов потянулся чуть дрожащими пальцами к фотографии мамы, поправил крохотную чёрную ленточку в углу, которая предательски скрывала плетёную сумку, и глубоко вздохнул. Настолько, насколько позволял тот приём. Вроде бы у него отказало одно лёгкое. Хотелось обернуть время вспять посредствам какой-нибудь чудесной машины времени, вот только Белов, в покрасневших глазах у которого сейчас встали пьяные слёзы ненависти, понятия не имел, какую дату надо было вводить на приборной панели того волшебного телепорта. Он бы и хотел узнать это, но каждый раз, перерывая в памяти, когда его жизнь свернула с основной дороги на дублёр, Саша с ужасом понимал: грёбаный дублёр был слишком широкополосным, чтобы оказаться второстепенным. Возможно, это изначально было написано на судьбе Белого? Тогда, блять, ему бы стоило узнать что-то о значении линий на руках. Потратить два года на границе с Афганистаном не на чтение книжек о вулканах, а изучить в подробностях, какой отросток за что в ответе. Если ради жизни мамы Белову пришлось бы отрубить обе кисти, он бы сделал это, незадумываясь. — Надеюсь, ты не смотришь на меня, — грустно улыбнувшись, Саша взглянул маме точно в глаза, которые светились совершенно неподдельной любовью даже на плоской поверхности фотографии, поднёс бутылку к губам и отхлебнул виски. Стыд — то чувство, которое Белому практически удалось спрятать, запретив мелькать в любой форме, пускай и самой безобидной. Оно удачно соседствовало с виной, так часто появляющейся при виде спящего Ваньки или очередной истерической фазе ссоры с Олей. Белов просто… просто смог отключить его однажды, решив, что для подобного в жизни и так чересчур много дерьма. Единственный человек, перед которым Саша был готов склонять голову, словно нашкодивший мальчишка, нечаянно разбивший вазу, оставалась мама. Он знал: её смерть — его вина. Никто и никогда не говорил подобных слов в адрес Белого, но ему и не нужно было слышать эти упрёки, чтобы осознавать свою роль во всём том ужасе, который пробрался в нелёгкую жизнь Татьяны Николаевны. Они никогда не жили легко. Мама всегда пропадала на работе, выкраивая хотя бы один вечер в неделю на совместный с сыном ужин. Белов хорошо помнил, будто бы это происходило вчера, как мама приходила после двойной смены на заводе, где ранним утром она фасовала свежеиспечённый хлеб, а с обеда мыла полы. От неё пахло батонами и усталостью. По сей день этот запах возвращал Сашу на несколько лет назад. Стоило только Татьяне Николаевне зайти домой и поставить на пол сетчатую авоську, сын бежал в коридор со всех ног и принимался «помогать разбирать продукты». Обычно дело доходило до всё того же батона, который не успевал обмякнуть за те десять минут, пока мама шла с работы до дома. Белый, улыбаясь так, словно смог отрыть самый драгоценный в мире клад, отрывал хрустящую горбушку едва тёплого хлеба, откусывал от неё жадный кусок, и казалось, что жизнь удалась. Прекраснее этого были лишь сваренные мамой щи всё с той же горбушкой вприкуску. Эти ощущения и сейчас появился на языке. Белов видел перед глазами, как алюминиевой ложкой размешивал сметану, зачерпывал бульон, обязательно с кусочком картошки и капусты, а после отправлял в рот. Как странно: сегодня Саша предпочитал щи на телятине, но едва ли они могли сравниться с тем супом, который мама варила на воде. — Я думал, всё сложится иначе. Он запил боль голоса очередным глотком алкоголя. Это не помогало. Не могло помочь ничего, по правде говоря, и Белый прекрасно осознавал, насколько по-идиотски было притворяться, будто вискарь способен заставить пульсирующую рану успокоиться. Белов пил не для того, чтобы стало легко, просто нажирался ради сиюминутного ощущения, будто его жизнь не скатилась в пропасть. Лет с десяти Саша начал ходить к маме на работу и встречать после смены, помогая донести немногочисленные продукты. Отзвук её смеха, когда мальчишка увлечённо перепрыгивал очередную лужу в арке их дома, сильно стискивая в руках жёсткие ручки авоськи, до сих пор звучал в голове Белого. Он так много и часто пил после похорон мамы, как если бы однажды алкоголь пообещал ему всасываться не в кровь, а в барабанные перепонки, и теперь Белов только и делал, что ждал исполнения того лживого обещания. Саша не верил в исцеление от той раскрученной фотографией на столе раны. Ничего не могло спасти его: ни алкоголь, ни регулярные ночёвки в маминой квартире, ни запах её духов на пледе. Всё это, блять, лишь усугубляло чернь и без того пропащей души Белого. — Ты бы не хотела, чтобы я так жил, — мазнув стеклянным взглядом по рамке фотографии, прошептал Белов. Его глаза нашли неровность стыка обоев, зацепились, словно за якорь, и принялись гипнотизировать завитки. Не важно, что служило удерживающим на поверхности фактором: дурацкие обои, на поклейке которых явно схалтурили рабочие, очередно глоток виски, чёрная ленточка в углу фотографии, работа — плевать. Главное, что Саша отчаянно искал нечто физическое, способное не дать сдохнуть где-нибудь за углом очередного стрипушника с лошадиной дозой бухла в организме. Иногда Белому искренне казалось, словно он сгинет с новым глотком и привкусом засахаренной дубовой бочки на языке. Стык обоев расплывался перед глазами, хотя, может быть, это его зрачки расходились на отдельные фрагменты, а потому картинка плавно становилась разбавленной в стакане воды акварельной краской. Вместо стыка, вот прямо в тех ничтожных паре миллиметров расстояния от края одного завитка до края другого, появлялись те картинки, которые Белов ненавидел всем сердцем. Если бы он был способен создать их в реальности, а не только внутри своей черепной коробки, залил бы виски, после хорошенько вымочил и поджёг. Обязательно бы поджёг. Только перед этим ещё раз пересмотрел и после сразу чиркнул спичкой о коробок. Кинотеатр «Дружба» возле метро. Раннее утро, дай Бог, часов шесть уже наступило. Старый автобус с облупившейся выцветшей синей краской по бокам, ржавчиной на порогах и недовольным водителем, очевидно воспринимающим всё действо без особого энтузиазма. Пчёла, пытающийся скрыть свои красные от бессонной ночи глаза за спиной Коса, который отчаянно надеялся своими солнцезащитными очками убить лучи небесного светилы. Фил, засыпающий прямо на бордюре рядом. Ленка в слезах, с забрызганной пивом курткой и «петухами» в хвосте. Мама, промакивающая носовым платком глаза, беспрерывно старающаяся поправить ворот рубашки Саши. Через три минуты он сядет в автобус и отправится вместе с совершенно незнакомыми ему парнями в военкомат, а мамулик будет махать чуть промокшим платком вслед. Пчёла обнимет её за плечи, смирившись с возможностью получить ожог слизистой глаз от палящего солнца, и что-то шепнёт на ухо, от чего мама расхохочется. Фил почти упадёт с бордюра на асфальт, вовремя оказавшись в руках пошатывающегося Коса. Белый будет на всё это смотреть через окно рычащего и временами визжащего автобуса. На вокзале через сутки она была уже совсем другой. Улыбчивой, осторожно перекладывающей из одного пакета в другой обмотанные газетой пирожки. Белов до сих пор помнил, с каким красноречием взглянул на Фила, которому мама предложила угоститься. Друг, само собой, отказаться от пирогов с грибами не мог. Ещё ведь прихватил и Вите с Косом. По сей день Саша был уверен: все три пирожка сожрал Валера. Каждое письмо, навсегда сохранившее её почерк, Белый и сегодня прятал в комоде рядом с кроватью, на котором стоял аквариум в стенах родной квартирки в Бирюлёво. Мама писала стабильно раз в неделю, однако письма шли на границу с Афганом крайне паршиво, оттого порой за раз могло прийти штуки четыре посланий, а после месяцами — тишина. Белов никогда не думал, словно мама просто забыла о нём. Кто другой, может, и забыл бы простого парня, солдата — Сашу Белова, только не она. Возвращение из армии. Его появление в квартире можно было назвать эффектным. Мама тогда взволнованно смотрела в экран телевизора, наверное, надеясь не увидеть там никаких плохих новостей. Она двигалась в кресле ближе, всматривалась в счастливые лица ребят, которые спешили домой к родным, и осторожно вздыхала, стараясь не звучать завистливо. Белый не знал, к какой категории чувств мама отнесла бы зависть, но ему казалось, они были по разные стороны баррикад. Татьяна Николаевна навсегда осталась для Саши олицетворением доброты и сосредоточением мирового света. — Помню, ты написала, чтобы я не грустил и не расстраивался, — забормотал Белов, будто молитву. Чертовски искренне. — Смешно даже: ты сама плакала по всякой ерунде, а меня просила не переживать, когда у тебя микроинфаркт случился. Он растягивал боль утраты, подпитывая собственные переломы в середине грудной клетки воспоминаниями о маминой улыбке, словно со временем обязательно полегчает. Это напоминало слои бинта, намотанного на изувеченную конечность. Саша всё крутил на повторе те секунды, когда мама старательно добавляла ноты жёсткости в свой голос и звучала до того смешно, что сын едва сдерживал улыбку. Как мумия, Белый желал полностью обмотаться в воспоминания о ней. Поднося бутылку к губам в миллионный, казалось, раз, Белов обернулся, бросил почти ленивый взгляд в угол кабинета, подмигнул чёрному глазу, который сейчас покорно не горел красной лампочкой, и сделал глоток. По краю горлышка в несколько слоёв налипли следы слюны. Обычно подобное его раздражало, однако только не в эту минуту. Каждый вечер, открывая вискарь, Саша поднимался со своего кресла и выключал припрятанную камеру. Ему вообще не нравилось жить на виду, словно всегда находясь под прицелом, но работающий последние полгода начальник службы безопасности Шмидт настоятельно рекомендовал установить подслушку и, как шутил Белый, подсмотрку в каждом помещении офиса. Всё, собственно, за исключением кабинета самого Белова, контролировала охрана через новомодную систему видеонаблюдения. По-началу он воспринял эту идею за доказательство паранойи. Ну, правда, кого бы ему стоило опасаться в практически родных стенах? Шмидт заверял, мол, однажды Саша поймёт, насколько помогали камеры в бизнесе, и доказательства правильности принятого решения не заставили себя долго ждать. Они всплыли, подобно маслу на поверхности святой воды, буквально через неделю. Это были переговоры с какими-то чертями, которые нагло пришли в офис Белого, едва ли не распахивая двери с ноги. Вальяжно раскинувшись в креслах из дорогой кожи, что-то затирали Белову, якобы он залез на их землю, сунул свой нос в автосервис, который ему вообще трогать было нельзя. Наверное, чтобы усилить значимость, с какого-то хуя упомянули Кабана и в этот момент провалили свою гениальную идею. Саша помнил тот разговор, будто он происходил от силы минут десять назад. Внимательно выслушивая претензии и натуженно сдерживая смех, он кивал головой, а после, уже прощаясь, пообещал решить все вопросы и дать знать чуть позднее. Как только захлопнулась дверь за этими малолетними придурками, Белый быстрым шагом спустился к Шмидту и попросил запись. Вставив кассету VHS в видик, он с неподдельным восторгом смотрел и слушал разговоры долбоёбов, пока те поднимались к нему в кабинет. Парни несколько раз повторяли между собой фразу «Да не ссы, всё будет нормально», вздёргивали плечами, на которых висели палёные олимпийки Adidas, собирали ошмётки уверенности, прежде чем начать отыгрывать херово поставленный спектакль перед самим Беловым. Досмотрев запись до конца, Саша набрал Кабану и выяснил, что эти додики к нему никакого отношения не имели. Через три дня они уже валялись где-то в лесу вблизи станции Ивантеевка-2. С тех пор почти каждый разговор абсолютно со всеми людьми Белый пересматривал. Ровно так же он, перематывая на начало трижды, смотрел диалог с Марком, произошедший чуть меньше недели назад. Запуганные движения тела, ярко показывающие, что иногда человека не стоило пиздить перед беседой, скованные кивки головой и тихий на фоне Белова голос Мейера. Сколько ни пытался Саша отыскать в этом «хорошем финансисте» подвоха, не вышло абсолютно ничего. Марк был чист, как первая слеза младенца. Три удара кулаком в дверь, слегка нервных, заставили Белого нахмуриться. Он распознавал каждого человека в своём окружении по вот таким жестам, у каждого стука был свой характер и своя история, однако его изучить ещё не успел. И именно этим он помог Белову понять, кто стоял за дверью. — Да, — гаркнул Саша, практически нехотя отставив бутылку в сторону. Его голос всегда становился грубее, когда алкоголь подмешивался в кровь. — Александр, — Марк несмело заглянул в кабинет, приоткрыв дверь и просунув голову внутрь, — думаю, на сегодня я закончил. — Пришёл отпроситься домой на ужин? — Его смех, издевательский и надменный, мог бы расщепить Мейера, словно кислота, вот только некоторые люди были поразительно устойчивы. На этом парне, если присмотреться, с лёгкостью замечалась непроницаемая оболочка. — Вообще-то, я хотел спроси… — Марк набрал в лёгкие воздух, как если бы планировал сейчас озвучить нечто выходящее за рамки, но резкий тон Саши оборвал его. — Можешь зайти? — не то вопросительно, не то с претензией произнёс Белый. — Чё мы, как нелюди, через порог разговариваем? — Да, да, — суетливо входя в кабинет, пробормотал Мейер. Уже не в первый раз Белов замечал: внешностью у этого парня была чересчур уверенной, чтобы выглядеть убедительно в подобной услужливой интонации, а потому подобная разобщённость напрягала. — Я смотрел сегодня документы и заметил некоторые несостыковки. — Это твоя работа, если я ничего не путаю. — Саша, постепенно теряя интерес к двигающему в сторону стола молодому человеку, опять схватился за бутылку и смачно хлебнул. — Есть несколько операций, ход которых я в одиночку не смогу проследить. — Одна за другой бумажки стали, будто по волшебству, заполнять стол Белого. Он честно сводил воедино брови, старательно разглядывал, что такое важное принялся показывать Мейер, но цифры плыли перед глазами. — Убери, я нихера не понимаю сейчас всё равно, — махнул рукой Белов. Он ненавидел свою работу всей душой. Ну, или тем, что от неё осталось. Той частью, которая не оседала в телах убитых пулями людей, не обугливала кожу вокруг ранения. Саша искренне мечтал о графике с девяти до шести по будням, с двумя законными выходными, оплачиваемым больничным. Это было так же нелепо, как и слово «законный», применяемое к его деятельности. Белый просто терпеть не мог ощущение, будто офис — его первый дом. Не второй, ни в коем случае. Квартира на Котельнической видела его куда реже, чем стены ставшего родным кабинета. — Я бы хотел взять эти документы домой, посмотреть ещё раз всё свежим взглядом, — тарахтящим голосом лепетал Марк, собирая документы в неаккуратную стопку. Саша позволил ему договорить только по той причине, что ему было интересно: этот самоубийца правда озвучит запланированное? — Ты думаешь, — в неверии качая головой, начал Белов, — что я позволю тебе забрать документы, которые меня и моих людей под статью подводят? А на Лубянку сразу не отвезти? — Александр, я гарантирую вам, что это не увидит никто, — давяще произнёс Марк, однако его дрожащие пальцы выдавали волнения с потрохами. — Мне нужно посоветоваться с человеком, который операции с… выводом средств понимает не хуже меня. Может, даже лучше. — Что за человек? — Саша вмиг посерьёзнел. Он придвинулся в кресле ближе к столу, опустил голову и взглянул на собеседника исподлобья. — Мой партнёр, — в противовес уверенной позе Белого, Мейер сделал шаг назад. — И жена по совместительству. Со… — Софья, — рыкнул Белов. — Я знаю. Само собой, Саша знал. Макс принёс на Марка всю подноготную. Целая пачка документов, рассказывающая жизнь Мейера, словно подготовленная к печати биография. В какой школе учился, кто родители, подробный рассказ об университете, сведения о жене. Там даже была небольшая сводка на Мейер Софью Владиленовну. Ничего интересно, кроме знания, что её деда расстреляли как врага народа, Белый для себя из той информации не почерпнул. Насколько он смог запомнить, Марк и Софья учились вместе. Идеальная ячейка общества: влюбились друг в друга на первом курсе, на втором сыграли скромную свадьбу. Детей не имели. Внушительным имуществом тоже не обзавелись. — Я понять не могу, — Белов потянулся, едва не разлив виски прямо на рубашку, — тебе с бабой посоветоваться надо? — Если бы мужики были хотя бы примерно такими же, как эта баба, — усмехнувшись, Марк закусил щеку изнутри и цокнул языком, — у нас уже вместо России была бы Атлантида. До того, как затонула. — Умная, значит, — хмыкнул Саша. — Документы никуда тащить не дам и точка, но если тебе так надо с ней посоветоваться, — он задумчиво посмотрел в потолок, будто решал вопрос прямо находу, — привози в офис. Пускай смотрит здесь хоть до посинения. — Не думаю, что находиться в офисе, полном мужиков, лучш… — У Марка была эта глупая непонятливость: он всё никак не мог усвоить то, что было вышито белыми нитками на совершенно чёрной поверхности проворачиваемых Сашей дел. Наверное, именно потому, что Мейеру не удавалось достаточно хорошо изучить Белого, он всё продолжал говорить совершенно абсурдные вещи. — Всё, я сказал! — рявкнув, Белов ударил ладонью по столу. — Или твоя жена приезжает в офис и смотрит всё здесь, или никак. Ясно? — Да, Александр. — Мейер помялся, не зная, как ему лучше встать, чтобы не накликать на себя дополнительный гнев нового начальства, перебрал в пальцах документы и положил стопку практически на край стола, вытянув руку так же, как кормят маленькие дети хищников в зоопарке. — Много несостыковок нашёл? — показательно оттаяв, Саша взял стопку, тут нарочито по-деловому пролистав её. Цифры сменяли друг друга так быстро, что у него закружилась голова, честное слово. Если Марк хотел смотреть это ещё и дома, то явно был конченым психом. — Не очень, но те, которые нашёл, мешают увидеть картину в целом, — Мейер пожал плечами и буквально на секунду улыбнулся, отмечая, с какой небрежностью Белов швырнул документы в сторону. — Вы извините, что я так припозднился, хотел закончить большую часть сегодня. По слуху Саши ударило это обращение «вы» сильнее, чем все дни до. Никто не обращался к нему подобным образом, даже, что называется, новобранцы. Нет, они всегда говорили с положенным уважением и на один такт тише, старались как можно внушительнее произнести «Саша», окликая Белого, вот только «вы» всегда оставалось за первым рукопожатием. Само собой, Белов не пытался стереть разграничительную линию между собой и подчинёнными. Последнее, чего он хотел — панибратство. Однако более неформальный стиль общения сближал, заставлял каждый винтик в системе верить, словно он что-то да значил, пускай даже не играл главную роль. Сашу веселила одна мысль, периодически приходящая в голову, когда он видел, как какой-нибудь новенький задирал подбородок и говорил ему «Саня». Та мысль была до тупости проста: новобранцы верили в свою исключительность до тех пор, пока не оставались пушечным мясом на очередной стрелке. Им действительно оказывали невероятную честь — умереть за Сашу Белого. — Чё ты мне всё выкаешь? — расхохотался Белов и откинулся спиной в мягкую, совершенно не скрипучую кожу кресла. — Мы ж почти ровесники, а обращаешься, как будто я тебе в отцы гожусь. — Старая привычка субординации, ещё с института, — негромко хохотнув, Мейер вновь пожал ссутуленными плечами. — Понятно. — Словно опомнившись, Саша привстал и даже подался вперёд, что он делал крайне редко, а следом протянул раскрытую ладонь Марку. — Давай, тогда, до завтра. Лети к жене. — До завтра, Саша. Две мужские ладони ударились совершенно по-разному. Рука Белого была расслабленной, казалось, он позволял дотронуться до себя. Мейер же пожал с усилием, ведь это ему выпала возможность прикоснуться к власти в чистом виде. Белов смотрел в вырезанный рисунок на дорогом красном дереве двери, пытаясь припомнить, когда он сам ровно так же спешил домой. Не ради купирования очередного скандала, а абсолютно искренне. Это точно было до смерти мамы. В том временном отрезке, Саша мог поклясться, вокруг него не обматывался металлический поводок и не тянул в сторону Высотки. Раньше… Чёрт, он успел забыть, как было раньше. Воспоминания о тех временах, когда Оля хмурилась исключительно из-за подгоревшего омлета на завтрак или перезаваренного чая, испарились, прихватив с собой и тактильные ощущения, которые были просто обязаны впаяться в подушечки пальцев Белова. Он даже посмотрел на свою ладонь полу-пьяным взглядом: ничего, кроме колечек на коже. Саша ожидал заметить Олины мурашки, расходящиеся от места соприкосновения кожи к коже, когда гладил супругу перед сном. Он мог поклясться: тонкие бретели её ночнушки вросли в ладони, остались свисать с плеча Оли прямо на подушечку указательного Белова. Но теперь бретель сменилась каплей виски, нечаянно упавшей с горлышка на ладонь Саши и размазанной там, где раньше собирались мурашки любимой жены. Они жили в одной квартире, да. Существовали. Делили одну жилплощадь, старательно избегая слова «ночевали», ибо оно звучало до такой степени жалко, что хотелось отрубить безымянный палец правой руки. Если перестать притворяться и посмотреть правде в глаза, чем решил заняться изрядно выпивший Белый, не сложно обнаружить: лучше слова, чем «притворство», их браку подобрать было просто невозможно. Белов не считал себя человеком, склонным к рефлексии. Напротив, он искренне думал, будто перебирать формуляры в библиотеке памяти — совершенно никчёмное занятие. Прикидывать, как он мог поступить иначе, что сказать, с каким давлением посмотреть. Это всё не имело совершенно никакого смысла в настоящем, лишь портило его, делало менее важным, нежели то самое прошлое. Пожалуй, если бы Саша хотя бы раз сел и по-настоящему задумался о том, зачем он делал больно Оле, да и себе заодно, многих проблем удалось бы избежать. Было паршиво. Настолько, что Белый прикрыл глаза, покачал головой и надавил на веки пальцами, пытаясь остановить выступившие в уголках глаз пьяные слёзы. Он старательно никому не показывал, как выглядела его боль, скрывал это от самого себя. Потом наступал поздний вечер, небо затягивало чёрное покрывало подступающей ночи, и Белову ничего не оставалось, кроме как признать себя обычным человеком с чувствами, эмоциями. Ему нравилось представляться отражению в зеркале железной машиной, практически роботом. Вот только роботы плакать не умели, а Саша ещё пока сохранил в себе этот дар. — Блять! — взревев, он наощупь скинул со стола бутылку, пепельницу и какие-то бумаги. Янтарная жидкость вытекала из горлышка, щедро купая в себе окурки, края бумаги, разливалась по паркету. Пузатая бутылка пустела, алкоголь расходился на несколько дорожек и отдалённо напоминал два практически ровных следа влаги на щеках Саши. Как оказалось, некоторые роботы имели схожие с людьми поведенческие реакции, оставаясь бездушными машинами по своей сути. Белый чувствовал покалывание в кончиках пальцев, оно напоминало ему горящие свечи. Нервные окончания трещали, словно на пламя подул сквозняк, и это идеально сочеталось с мироощущением, в котором пребывал Саша последние полгода или около того. Будто бы весь белый свет покрылся корочкой льда, нарисованной изморозью поверх тонкого слоя застывшей воды, закрылся куполом, а внутри него бушевало настоящее пламя. О Боже, это чувствовалось именно так — нечто противоположное, идеально соединившееся в одной конкретной точке. Потому что Белый однозначно ненавидел необходимость работы с федералами, что можно сравнить с языками пламени, поднимающимися ввысь, но оставался предельно собранным, выслушивая очередные указания, какие конкретно шаги предпринять дальше. Сталь его ледяного купола крылась в поджатых губах, ровном тоне голоса, а вот отчаянные глотки виски в кабинете после встреч — они были огнемётом. Запрокинув голову, Белов вытер доказательства своей человечности и нехотя посмотрел на беспорядок, который оставался после каждого вечера, когда дорога домой не стояла в приоритете планов. — Макс, — зажав кнопку с цифрой три быстрого набора на стационарном телефоне, гаркнул Саша. Он подождал секунд десять и, не дождавшись ничего в ответ, рявкнул с новой силой. — Макс, блять! — Да, Саш, извини, я отвлёкся, — затарахтел Карельских сонным голосом после небольшого писка. — Подгони машину ко входу. У него всегда имелся выбор, куда поехать в подобные этому вечера: домой, где Оля закатит свой ленивый скандал, или в «Doll’s». Как правило, этот выбор был иллюзорным. Возможность увидеть заплаканные глаза жены или голых девиц, испытывающих неподдельный восторг при виде большой пачки денег? Господи, нужно быть кретином, чтобы выбрать первое. Ватные ноги немного дрогнули, принимая на себя вес Белого. Он схватился за край стола, переждал кружащие вокруг головы вертолёты, рвано выдохнул и оттолкнулся. Белов боялся поскользнуться на разлитом виски, краем сознания отмечая, что было бы крайней неприятно проломить себе башку прямо посреди кабинета и сдохнуть от потери крови, впрочем… Возможно, тогда бы жизнь стала полегче. Если бы закончилась. В области позвоночника отдавало болью из-за беспрерывного сидения в кресле, пускай то и было чрезвычайно удобным первые несколько часов. По спине бегали импульсы, распространяемые мышцами, которые должны были задеревенеть за вечер. Белов отдалённо ощущал покалывания, ковыляя по раскидистой лестнице со второго этажа, и они до такой степени раздражали, что Саша мог бы сейчас прыгнуть вниз, изувечить себя, только бы перестало ныть в межпозвоночных дисках. Толкнуть увесистую дверь на улицу оказалось куда сложнее, чем Белый думал. Впрочем, он не думал об этом. Он не думал ни о чём, если честно. Пахло февральской стужей, сильными порывами ветра между домами, паром изо рта, потрескавшимися ладонями, отколовшимся льдом Москвы-реки и пневмонией, если Белов не соизволит сесть в машину, уже припаркованную возле входа, из выхлопной трубы которой шел белёсый дым. — Замело всё, — сказал Макс, как только Саша забрался на заднее сиденье «Gelandewagen». Словно парню нужно было говорить, иначе босс мог счесть его недостаточно вовлечённым. — Снег валит часа три последние! По радио уже про аварий десять на Кутуз… — В стрип поехали, — Белый шумно выдохнул, приминая под спиной красную кожу салона в непрезентабельные складки, которые непременно доставляли бы дискомфорт, будь ему до этого хоть какое-то дело. Карельских кивнул как-то удручённо. Он всегда кивал именно так, когда Саша называл конечной точкой маршрута не дом, а стрип-клуб на Красной Пресне. Этим Макс напоминал начальнику Олю, всегда с возмущением демонстрирующую след помады в области ворота рубашки или найденный женский волос. Порой Белому хотелось подпускать к себе исключительно ненакрашенных девушек с лысыми головами. Хотя, вполне возможно, жена просто стала бы находить какие-нибудь более весомые улики супружеской неверности Белова. Концентрируясь на движении дворников по лобовому стеклу, Саша щурился, всячески игнорируя нарастающую головную боль. Его раздражала музыка из магнитолы, облеплявшая салон автомобиля весёленькой мелодией, которая раз в полчаса прерывалась на выпуск новостей и рассказ об очередном столкновении армии с радикалами под Грозным. Он бесился до побелевших костяшек, потому что каждый сантиметр его личной машины был пропитан лживостью и лицемерием, проникающим через радиоволны. Вот именно так выглядел тот ледяной купол, в который превратилось ежедневное существование Белого. Смотреть в одну точку, сжимать челюсти настолько сильно, словно коренные моляры он давно вырвал, а на их место вставили титановые импланты, и слушать Овсиенко, чтобы через пару минут её прервал голос ведущего, в подробностях описывающего наступление войск в очередном посёлке, где не погиб, естественно, ни один мирный житель. Внутри себя, где-то в районе желудка, Белов сгорал заживо от того, до какой степени не верил в эти слова. Рифлёные шины с визгом затормозили перед клубом, и Саша буквально вылетел из авто, едва услышав заставку очередного выпуска новостей. Снующие люди прямо перед его лицом, в сгорбившихся спинах которых можно было заметить усталость от тяжелого рабочего дня, закончившегося непозволительно поздно, были лучше, чем рассказ про укрепление сопротивления на территории Чечни. Белый прекрасно знал, за счёт чего, а если точнее — кого, то самое сопротивление крепчало с каждым днём. Он был одним из людей, волею судьбы приложивших руку к поддержанию регулярных разгромов армии, состоящей из молодых и неопытных ребят, которых отправили на никому не нужную и бессмысленную войну. От этого нельзя было сбежать, просто захлопнув дверь тачки за спиной или швырнув в стену радиоприёмник. Обвинения в собственной трусости, неспособности противостоять федералам, никчёмности, если угодно, — они засели в каждой извилине мозга Саши. По-началу он ещё находил оправдания: наедине с собой припоминал, как Фил закрыл его грудью от покушения, как Макс преследовал одного из нападавших. Белый говорил себе, будто если отказаться сейчас, то же самое повторится и может задеть семью. И он был прав по-своему. Жаль только, что в этой правде ему не удавалось спастись от презрения к отражению в зеркале. — Александр Николаевич, — учтиво, выдрессированым жестом склонил голову швейцар на входе в клуб и открыл дверь. Знание работников подобных заведений тебя по имени и отчеству — почти что грамота, подтверждающая статус. Дороже любых тачек, часов на запястье или недвижимости. За это нельзя заплатить никакие деньги, в прямом смысле, такой лот не выторговать на лучшем аукционе мира. Ты либо влиятельный, либо нет. Что самое смешное, определяют степень весомости твоего слова не важные люди в высоких кабинетах, а обычные рядовые администраторы и швейцары. Иметь дружбу с ними не в чести, зато слыть в их кругах человечком почтенным — натурально пик пищевой цепочки. — Здравствуйте, Александр Николаевич, — буквально у входа перехватив постоянного гостя, прощебетала миловидная блондинка в туфлях на небольшом каблуке и в платье с высоким горлом, которое разительно отличало её от крутящихся на шестах девиц. — Мы вас ждали. — Не сомневаюсь, — хмыкнув, Белов приобнял девушку чётко на талии. Это барышню трогать ниже было нельзя. Он уяснил, кто здесь музейный экспонат, а кто — игрушки, ещё в свой первый приход. — Мой стол не занят? — Конечно, нет, пройдёмте. Света, так звали этого улыбающегося ангела на низеньких шпильках, осторожно выкрутилась и прошла вперёд, практически заманивая покачиванием бёдер в западню. Пожалуй, даже если бы девушка свернула куда-нибудь в сырой подвал, Белый и глазом не моргнул, отправившись следом. Эта Света выгодно отличалась от девушки в одних трусах, прощеголявшей рядом с Беловым, а потому она реально смахивала на богоподобное создание, по ошибке попавшее в адский котёл. — Присаживайтесь, — Света остановилась рядом со столом, который огибал массивный диван, вежливо развернувшись к Саше. — Что-нибудь сразу закажете? — Как обычно. Это было вторым маркером успеха, шло второй линией в подчёркивании статуса. «Как обычно» означало, что тебя знали, сочли необходимым выучить твои вкусы и запомнили это так же прекрасно, как зубрят дети стишок на утренник в саду. «Как обычно» Белова было про двойную порцию чистого виски в ледяном стакане, порезанный на восемь частей лимон и какое-то вяленое мясо в качестве закуски, отдающее на послевкусии копчением. Посещая этот клуб, Саша старался как можно реже думать о ждущей дома жене. Ему сам факт присутствия в голове Оли казался худшей изменой, более мерзкой её версией, нежели просто секс. Как там говорят? Половой акт — это трение тел, вызывающее сексуальное возбуждение? Да, Белый определённо предпочитал совершать то самое трение, пускай и не при каждом визите в «Doll’s», а не предавать три с половиной года брака. Расслабленно откинувшись на спинку дивана, обитого упругой кожей вполне сносного качества, Белов прикрыл глаза и наслаждался тем, как лучи световых установок проникали под веки, переливались снаружи разными цветами, а внутри видоизменялись и становились просто более яркими пятнами. Иногда ему казалось, что так могла развиться глаукома или что-то вроде того, у некоторых от слишком частого свечения на глазных яблоках образовывалась бельмо, но ничего такого не происходило. Цокот каблуков, ритмично отбивающих металлическими набойками по отполированному полу, прорезал спёртый воздух помещения и вгрызся прямо в барабанные перепонки Саши. Он знал: это не Света. Её шаги были менее грузными, отзвуки туфель расходились куда мелодичнее. Скорее всего, это к столу подошло его «Как обычно», ибо в него входило кое-что помимо алкоголя и закуски. «Накрывала поляну» как правило одна из танцовщиц, которых специально для Белого придерживала администратор почти до последнего гостя, словно резервировала понравившийся покупателю товар. Подобная услуга стоила втрое дороже привата, включая и танец, и аккуратно расставленные бутылку с бокалом, и возможность заиметь свободные уши, и секс, разумеется, в отдельной комнатке на втором этаже за закрытыми дверьми и опущенными жалюзями. Последнее интересовало Белова меньше всего, скорее шло приятным бонусом к отсчитанным купюрам, нежели являлось первостепенной целью визита в клуб. — Добрый вечер, Александр Николаевич, — нарочито ласково, проворковала… какая-то из тех трёх девиц, что всегда дожидались его прихода. Как правило, на смене было хотя бы две из них: на тот случай, если Саша припозднится и один из «товаров» продадут другому покупателю. Сейчас Белый не видел её лица. Его глаза оставались закрытыми. Заброшенная на спинку дивана рука — практически механический жест, буквально часть интерьера, чтобы девушке было удобнее пристроиться под боком. Она знала свою работу на отлично, выполняла её без нареканий и с каждой секундой зарабатывала всё более жирный «чай». Последнее, о чём успел подумать Белов, прежде чем мягкие девичьи губы оставили развязный поцелуй на шее, а его пальцы зарылись в копке жёстких из-за обилия лака волос, — лишь бы не осталось следов помады или, упаси Господи, засоса. Он чертовски устал от регулярной ругани с Олей.