«I see your soul»

Хан Нари даже представить не могла, что спустя долгие три года он снова появится в её жизни — так внезапно, так бесцеремонно. Будто тяжёлый зимний снег обрушился с небес прямо на голову, холодный и неожиданный, заставляя задержать дыхание. Тишина в комнате стояла плотная, вязкая — и именно её он разорвал, одним-единственным звуком входящего сообщения. Экран вспыхнул, ослепив глаза, и Нари ощутила, как сердце болезненно дрогнуло. Всего две строки. «Наше место. Сегодня в полночь.» Ни приветствия. Ни объяснений. Ни извинений. Будто три года пустоты ничего не значили. Она так долго старалась забыть его — вычеркнуть из памяти, как ужасный сон, который преследует ночами. Но даже самый страшный сон возвращается снова и снова, тихо пробираясь в сознание, стоит лишь ослабить бдительность. И вот — он снова здесь. Не рядом, но слишком близко. Настолько близко, что прошлое вновь зашевелилось, болезненно, словно старый шрам под дождём. *** Со смотровой башни открывался безграничный, мерцающий огнями ночной Сеул. Город лежал внизу, словно живое море — улицы тянулись светящимися артериями, машины двигались тихими огненными точками, а небоскрёбы поднимались в темноту, пронзая небо. Мелкий снег лениво кружился в воздухе, падая мягкими, почти невесомыми хлопьями на её тёмные, отдающие синевой волосы. Снежинки таяли на ресницах, холодили кожу — и будто возвращали к реальности. Нари стояла, облокотившись на холодные металлические перила, и смотрела далеко вперёд — туда, где не было ни него, ни прошлого. Только туман огней и пустота. Она молча задавала себе один и тот же вопрос за другим. Зачем она пришла? Почему позволила этому сообщению снова всколыхнуть душу? Почему сердце откликнулось тупой, знакомой болью, словно кто-то осторожно повернул нож? Почему — спустя всё — она всё ещё думает о нём? Она сжала пальцы, чувствуя, как ледяной металл обжёг ладони. Ветер тронул пальто, закрался под воротник. Ночь пахла морозом, тишиной и воспоминаниями, которые так хотелось похоронить. И вдруг — голос. Совсем близко. Не громкий, не резкий — просто тихий, тёплый, и такой опасно знакомый. Этот тембр Хан Нари могла узнать среди тысячи. Она знала его до мельчайшей ноты — и за три года так и не смогла вытравить из памяти. — Скучала, лилия? Слова упали между ними, как камень в воду. Внутри всё дрогнуло — не от радости, не от счастья. От прошлой боли. От обиды. От того, что всё это снова ожило. — Скучала, моя маленькая лилия? Его голос прозвучал мягко, почти шёпотом — как тёплая волна, накрывшая её с головой. Кан Сонджун расправил руки, приглашая в свои объятия, и в тот же миг Нари шагнула вперёд, будто больше не могла держать в себе это долгожданное томление. Её хрупкое тело утонуло в его груди. Она прижалась крепко, жадно, словно боялась, что он исчезнет, если отпустит хоть на секунду. Его ладони легли на её спину — уверенно, бережно. Пальцы медленно скользнули вверх по позвоночнику, замирая на тонкой линии плеч. Он чувствовал, как она дышит: неровно, взволнованно, с тихими вздохами, будто сердце отбивало новый, непривычный ритм. От неё пахло чем-то нежным — свежими цветами и дождём. Этот запах опьянял. Мир словно отступил. Стены, время, шум — всё растворилось. Хан Нари поселилась в его голове, как упрямая мелодия. Она проникала глубже и глубже, цеплялась за каждую мысль, за каждое чувство. Он пытался думать о делах, о людях, о пустяках — но всё неизменно сворачивало к одному: к её взгляду, к её улыбке, к тому, как она дрожит в его руках. Она была его тихой одержимостью. Его лилией — чистой, тонкой, но со скрытой силой. Хан Нари изо всех сил старалась забыть прошлое. Стирала воспоминания, как ненужные строки из тетради, — и всё равно они возвращались. Стоило закрыть глаза — и оно снова оживало. Её планы крошились медленно и мучительно, как стекло, треснувшее от едва заметного удара: сначала тонкая паутинка, потом — острые, больно ранящие осколки. Она сжала пальцы в кулаки, будто так могла удержать себя от дрожи. — Что ты хочешь от меня? Это был не вопрос — это была боль, вырвавшаяся наружу. Крик, который она слишком долго носила в себе. Почему он всё ещё рядом? Почему не отпускает? Почему возвращается — во сне, в памяти, в каждом шаге, в каждом вдохе? Нари правда хотела забыть его. Честно. Но сердце предательски держалось за прошлое, словно за единственный оставшийся берег. Перед ней стоял Кан Сонджун — такой же знакомый и всё же чужой. Его голос прозвучал тихо, почти бережно: — Я хочу, чтобы ты меня отпустила. Всего одно предложение — но оно ударило сильнее любого крика. В его словах было сожаление, усталость и просьба о свободе. Он сделал шаг ближе, словно боялся спугнуть её. — Ты должна отпустить меня, прошу. Глаза Сонджуна потемнели — не от холода, а от боли. Он не обвинял, не требовал. Он просто пытался достучаться — осторожно, как к ране, которая может снова кровоточить. К своей маленькой лилии. А Нари вдруг почувствовала, как внутри всё рушится. Поняла: отпустить — значит признать, что всё действительно закончено. Что их больше нет. И всё же именно этого он просил. Хан Нари не хотела его отпускать. Не хотела дышать без него. Не хотела учиться жить в мире, где его вдруг нет рядом. Сонджун был её воздухом, её тихой одержимостью, её единственной точкой опоры. Каждый его взгляд прожигал сердце нежностью, а каждое прикосновение давало надежду, что он — навсегда. Она мечтала раствориться в нём, исчезнуть в его тепле, стать тенью, дыханием, частью его самого. Быть только его маленькой лилией — хрупкой и беззащитной, но такой нужной. Он медленно выдохнул, опуская взгляд. — Мне нужно уехать завтра по работе. Мир мгновенно перевернулся. Нет. Нет. Нет. Слово «уехать» резануло по сердцу, как нож. В груди стало пусто и холодно, будто кто-то резко распахнул окна в зимнюю ночь. Сонджун не может её оставить. Её пальцы дрогнули, ноги подогнулись, и она опустилась на колени перед ним, словно земля ушла из-под ног. Слёзы потекли по щекам горячими дорожками — жгли, как огонь. — Не оставляй меня одну… — голос сорвался, стал тонким, отчаянным. Он хотел улыбнуться успокаивающе, но на лице промелькнула тревога. — Это всего лишь поездка на несколько дней, — мягко сказал он, пытаясь придать словам лёгкость. Но для неё это не были «несколько дней». Для неё это была вечность. Нари крепче обхватила его ноги, прижимаясь щекой к ткани. Её руки дрожали, как листья под порывом ветра. Она цеплялась, словно тонула — и только он был последней соломинкой. — Пожалуйста… не уезжай… Сонджун осторожно наклонился, провёл ладонью по её волосам, касаясь так бережно, будто боялся сломать. — Тише, маленькая лилия, я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Но его голос не достигал глубины той бездны, которая открывалась в её душе. Она дышала им. Жила им. И всё, что находилось за пределами этих объятий — больше не имело смысла. — Я не могу отпустить тебя. Слова сорвались с её губ так тихо, будто были молитвой. Хан Нари не притворялась — она действительно не могла. Мысли о нём разрастались в голове, как густая тень, которая не отпускает даже на свету. Она была одержима им — каждой деталью. Его чёрные волосы мягко падали на лоб, и чёлка почти касалась глаз, придавая взгляду опасную, притягательную глубину. Карие с оттенком зелени глаза — такие тёплые, и в то же время тревожные — пленяли её, заставляя забывать обо всём. Его губы такие близкие и такие недосягаемые. Она больше не представляла своей жизни без этих воспоминаний, без постоянного ожидания. — Отпусти меня. Сонджун повторил — уже тише, уже болезненнее. Он не мог вынести мысли о том, что его маленькая лилия всё ещё живёт им, ждёт его, держится за мечту, которая ранит. Он сделал шаг к ней. Расстояние исчезло. Теперь он слышал, как быстро бьётся её сердце — неравномерно, тревожно, будто готово вырваться наружу. Он увидел влажный блеск в её глазах — столько страха, столько нежности. Одна робкая слеза скатилась по щеке, оставив прозрачную дорожку. Сонджун осторожно коснулся её лица и большим пальцем смахнул слезинку — бережно, как будто прикасался к чему-то хрупкому. Нари затаила дыхание. Она ощущала тепло его ладони. Кожа вспыхнула — жаром, стыдом, желанием. Всё вокруг исчезло, сузилось до одного — до него. Только он. Он наклонился ближе — нарушая границы, стирая расстояние, ломая последнюю защиту. Его рука осталась на её щеке, словно спрашивала разрешения, но пальцы слегка дрогнули — и решение уже было принято. Сонджун нашёл её губы. Поцелуй начался почти неуверенно — как дрожащий шёпот. И всё же в этом касании было слишком много сдержанной тоски. Сонджун осторожно коснулся её губ, словно проверяя — позволено ли ему ещё хоть немного оставаться рядом. Его дыхание касалось её кожи, тёплое, неровное, и Нари почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Она закрыла глаза — и мир растворился. Он углубил поцелуй медленно, будто боялся поторопиться. Его губы двигались мягко, внимательными, осторожными касаниями. Каждый раз, когда он чуть сильнее прижимался к ней, у Нари перехватывало дыхание. Она чувствовала его вкус — тёплый, знакомый, удивительно родной. Сонджун наклонил голову, делая поцелуй глубже. Его ладонь крепче легла на её щёку, пальцы медленно скользнули к шее, задержались у линии подбородка — будто он хотел удержать этот миг, не дать ему рассыпаться. Второй рукой он тихо притянул её ближе к себе, и Нари шагнула навстречу — без страха, без сомнений. Поцелуй стал длиннее, настойчивее. Он говорил за них обоих — вместо слов, вместо объяснений. Нари чувствовала, как сердце стучит прямо в груди, отдаваясь в висках. Её губы отвечали ему робко, но искренне. Она позволила ему вести — и в то же время сама цеплялась за него, словно боялась раствориться. Их дыхание смешалось. Воздух между ними стал горячим, тяжёлым. Иногда он отстранялся совсем чуть-чуть — на долю секунды — чтобы снова коснуться её, мягче, нежнее, почти благодарно. В этих коротких паузах она слышала его сбивчивое дыхание и понимала: ему так же больно, как и ей. Поцелуй растянулся — не стремительный, не жадный, а долгий, проживаемый. В нём была память, сожаление, привязанность — и что-то похожее на прощание. И когда он наконец медленно оторвался от её губ, в воздухе остался сладкий привкус, дрожь на коже и ощущение, что вместе с поцелуем он забрал частичку её сердца. — Я не отпущу тебя, Кан Сонджун. — Тебе придется, моя маленькая лилия.