Сцена 1. Сцена 2. “Пир во время утраты вкуса”

Утро зашло без приглашения — как сосед, который приходит за солью, а потом вдруг остаётся жить с тобой. Кирилл лежал на раскладном диване в гостиной, уткнувшись лицом в подушку с запахом чужих духов и дешёвого табака. Голова звенела так, будто кто-то положил в череп набор хирургических инструментов и теперь методично перекатывал их туда-сюда. Он не сразу понял, где оказался. Потом вспомнил: Питер, друг Пашка, «помоги провести день рождения одного богатого сопляка». Пашка говорил это как о погоде — мол, ничего особенного, просто корпоратив на шестьдесят человек и три бара одновременно. Кирилл усмехнулся. Старые привычки умирают медленно, а счета за коммуналку — быстро. Он сел, глядя на себя в зеркало напротив. Пепельные волосы спутаны, под глазом лёгкий синяк — не от драки, а от собственной неаккуратности: в темноте задел микрофон. Татуировка голубя на груди, которую он в пьяном угаре назвал Антоном, выглядела особенно глупо в тусклом свете утра. — Антон, брат, мы в Питере. С возвращением в ад, — шепнул он, проведя пальцем по контуру птицы. Он провёл ладонью по шее, проверил кольцо в губе. Всё на месте — металл холодит, и от этого становится как-то спокойно. За окном капала вода, и Кирилл подумал, что этот город, кажется, разговаривает с ним на одном языке — усталости и лёгкого презрения к жизни. Он здесь уже был когда-то. И ничего хорошего тот визит ему не принёс. — Ну ничего, — сказал он своему отражению. — Второй круг всегда веселей. Он встал, натянул футболку и улыбнулся. Вечером зал напоминал выставку плохого вкуса: позолота, зеркала, столы, на которых шампанское стояло чаще, чем вода. Музыка ревела так, будто кто-то решил скрестить оркестр с мясорубкой. Кирилл стоял у сцены, держа микрофон, и прикидывал, сколько из гостей упадут раньше полуночи. — Говорил же, Питер — город интеллигентный, — бросил он Пашке, застёгивая манжету. — Ну да, — усмехнулся тот. — Интеллигентный, пока не наливают по третьему кругу. Первое выступление прошло без инцидентов. Кириллу аплодировали, делали фото, какие-то дизайнеры хлопали по плечу и говорили: «Ты просто бомба!» Он улыбался ровно настолько, чтобы никто не понял: ему скучно до спазмов. К полуночи публика созрела. Именинник, смазливый парень в белом костюме, уже пел в обнимку с колонкой. Кирилл, чувствуя, как реальность становится сюрреалистичной, снова поднялся на сцену. Включил микрофон. Голос прозвучал хрипло, но уверенно: — Дамы и господа! Хочу поднять бокал за этот зал, где каждая улыбка стоит дороже ипотечного кредита, а каждое «спасибо» — как налоговая декларация: существует только на бумаге. Пашка прыснул со смеху, спрятавшись за колонной. Публика захлопала. Радостно, пьяно, искренне. Кирилл продолжил: — И, конечно, за нашего именинника. Человека, который доказал: счастье действительно не в деньгах. Оно в том, чтобы всем вокруг показать, что они у тебя есть! Снова овации. Кто-то кинул на сцену несколько купюр. Кирилл подхватил их двумя пальцами, взглянул на Пашку и едва заметно поднял бровь. — Видишь, брат? Даже сарказм теперь оплачивается. Надо привыкать. Он вышел в зал, лавируя между танцующими телами, и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему по-настоящему весело. Потому что в этом фарсе — он снова среди живых. Которые просто ещё не заметили, что внутри давно мертвы.