Часть 2

С того дня что-то явно изменилось, и меня пугало собственное незнание. Я не замечала ничего необычного, разве что блеклая родинка на моей щеке стала гораздо ярче после Ее поцелуя. И все. Ничего больше, понимаешь? Мое нутро сжималось и трепетало не хуже запертой канарейки в клетке. Я чувствовала всем своим существом, что уже ничего не будет как прежде. А потом я стала чаще рисовать его. У меня всегда была привычка делать наброски в тетрадях, слушая нудные лекции, но теперь незамысловатые скетчи все чаще превращались в профиль его лица, а цветы на полях заменили его бездонные карие глаза. Вместо пейзажей и античных фигур я писала его портреты на огромных холстах. Его лицо выходило раздвоенным, словно я рисовала что-то большее, чем плоть, — его душу, которая неизменно была полна боли, злости, обиды и жажды любви. Но лучше всего у меня получались его глаза — темные, живые, и тонкие губы с ярко выраженной «галочкой». Может, потому что я чаще всего думала именно о них? Но как бы хороши ни были мои картины, я стыдливо прятала их в кладовой каждый раз, когда кто-то приходил в мой дом. Прятала и закрывала дверь на замок, сама не понимая зачем. Скрывала все, что хоть как-то напоминало о нем, держала свои бредовые чувства в тайне. Боясь. Боясь чего? Осуждения? Насмешек? Вовсе нет. Я боялась правды. Боялась, что кто-то рассмеется мне в лицо, говоря, что мои чувства — чушь, а мысли о будущем с ним — несбыточные мечты очередной фанатки. А я ведь так ненавидела, когда меня сравнивали с кем-то. Но однажды ночью все окончательно встало на свои места. Наутро я заметила явную закономерность: сильнее всего Она проявлялась в ночь с четверга на пятницу и в ночь между субботой и воскресеньем. Я неосознанно запомнила это на всю жизнь после сна, который увидела 17 августа, в субботнюю ночь. В тот день я, давно привыкшая к кошмарам и неспособная заснуть без снотворного, внезапно уснула на диване за чтением книги. Время было совсем детское, еще не было даже двенадцати. Я только собиралась поужинать, как глаза закрылись сами по себе, а тело придавило усталостью. Во сне я видела сказку. Моя комната, в которую почти никогда не проникал свет, была словно наполнена мягким туманом — таким теплым и обволакивающим, что мое тело млело, впервые познав что-то настолько ласковое. На мне была молочно-белая сорочка, точь-в-точь как у принцесс, с кружевами и завязкой-бантиком на пышной груди. Я сидела посреди огромной кровати, сонно моргая и с удивлением глядя по сторонам. Над кроватью висел резной балдахин, прячущий меня от всего мира. Меня и того, кто сидел рядом. Этот человек что-то мягко шептал, ласково держа мою левую руку, но я даже не могла разобрать, мужчина это или женщина. Лицо было скрыто туманом, а когда я пыталась разглядеть его поближе, по глазам били лучи света из окон. — И когда полная алая луна взойдет над морем, игра изменит ход событий. Восьмого дня ты встретишь того, кто перевернет счет наоборот, открыв тебе секрет. А теперь просыпайся и жди, Тая. Это было единственное, что я разобрала, прежде чем чужая широкая ладонь накрыла мое лицо, толкая в мягкую перину. Я вскочила, тут же проснувшись. На часах было 5:55. Оставалось 22 дня до моего дня рождения и 23 дня до 8 сентября, когда случится полное затмение и луна станет кровавой. Я закурила прямо в комнате, сидя на широком подоконнике и глядя на пустующую улицу. И думала. Думала до головной боли, до тошноты. Самым безопасным и легким вариантом было найти его менее популярных друзей и, подстроив встречу, подружиться. Только помимо возраста, социального статуса и кучи других преград, сильнее всего мешала одна вещь: дорога длиною в 700 метров между нами. Каждый раз, вспоминая об этом, я хотела смеяться над самой собой, своими чувствами и всем этим абсурдом. Какая же это все чушь. Но, несмотря на свои же мысли, я упорно искала, через кого легче всего к нему подобраться. И с каждой секундой все больше осознавала, насколько интернет небезопасен, раз даже я, почти с нулевыми умениями, смогла найти все близкое окружение Руслана, скрытое от всех за кулисами. Найдя его близких, друзей, тату-мастера и даже номер личного врача, я остановилась лишь тогда, когда поняла, что на моем экране открыта его восстановленная страничка в социальной сети, которую он удалил года четыре назад. Боже, как же я испугалась. Испугалась себя, не понимая, как я это сделала? Каким вообще образом? Это все казалось таким легким — всего пара вопросов в поисковике, два-три видео, — и вот я уже с интересом перечитываю его посты пятилетней давности, листая все ниже, к временам, когда его знали лишь несколько сотен людей. К моему сожалению, он вел скрытный образ жизни. К его несчастью, я была настойчива и непреклонна в своих желаниях. Так что мне хватило несколько дней, чтобы голова начала закипать от множества планов, продуманных до мелочей. Я даже рисовала чертовы схемы, чтобы не запутаться, выбирая лучший вариант действий. Чтобы сблизиться с кем-то из его окружения, ушло полмесяца и сотни моих попыток. И вот я сижу в квартире этого парня, а в моем телефоне — ответ на последнее сообщение от Мишель. Та самая Мишель, чьи фотографии с Русланом я листала до дыр, выискивая в его улыбке намек на что-то настоящее. Она писала: «Спасибо за этот разговор, правда. Ты как будто моя родственная душа... Спасибо за поддержку, не думаю, что справилась бы одна.» Конечно, мы были «родственными душами». Особенно если это подразумевало поиск всех ее прошлых аккаунтов, вплоть до публикаций семилетней давности. Конечно, я знала и понимала ее. Я знала о ней больше, чем она сама осознавала. Я знала всех, кто был близок моему Руслану. Руслан, Руслан, Руслан... Как же тяжело было называть его по имени даже в своей голове. Просто страшно — от признания собственной слабости. Но сейчас не о моих чувствах. Сейчас — о нем. Всегда лишь о нем. О том, что я делаю прямо сейчас ради нашей с ним встречи. Ради нас. Я сидела на чужой кухне, заливисто смеясь над глупыми шутками паренька напротив, и крутила в голове одну мысль: это лишь период. Частичка пути. Как только я буду с Русланом, мне не придется дальше терпеть это все. Не придется общаться с этим Сашей, постить кучу фотографий, чтобы поддерживать связи, не придется врать. Нужно только подождать. Его голос вырвал меня из собственных мыслей, и я взглянула на Сашу. На его кудряшки, которые казались золотыми при солнечном свете, на его улыбку, в его голубые глаза. Он был абсолютно не похож на моего Любимого. — Слушай, а ты тогда... ну, в переписке... это правда? — он неуверенно улыбнулся, вертя в руках зажигалку. — Что именно? — я сделала удивленные глаза, хотя прекрасно понимала, о чем он. — Ну, насчет цветов и всего такого. Что готова платить за дружбу. Это же шутка была, да? Я медленно потянулась за чашкой, давая паузе затянуться. В такие моменты он всегда напоминал щенка — огромного золотистого пса, который с легкостью запрыгивает на тебя, придавливая к земле, и покрывает слюнями все лицо. Гадость. — А что, разве дружбу не стоит ценить? Мне просто нравится делать приятно людям, которые мне небезразличны. — Я пожала плечами, изображая легкую неуверенность. — Если тебя это смущает, я перестану. Незамысловато коснувшись его щеки, бездумно поглаживая кожу, будто он и вправду был псом, я потянула его за щеку и, не сдержавшись, фыркнула от получившейся картины. — Эй! Больно же. — Тише-тише, не пищи. Я закатила глаза и, отстранившись, уселась на стуле поудобнее, прижимая колени к груди. Наклонила голову набок и заправила длинные рыжие пряди за ухо, не отрывая от него взгляда. — Сделаешь мне чай, м? Только с медом, Саш. Слишком нежно для меня. Так непривычно. Слова липли к губам, как сироп, а внутри поднималась тошнота. «Это всего лишь инструмент», — твердила я себе, но где-то глубоко в груди щемило — жалкое, ничтожное чувство, которое я тут же топила в ледяной воде рассудка. Видя, как парень медленно сглатывает, глядя на мои губы... Хорошо. Только интересно, когда это станет легче? Или, наоборот, когда я перестану это замечать? — Так, что ты делаешь в эту пятницу? — Хотела в лес поехать, но пока не решила. — В лес? Серьезно? — Ну, да... А что, ты что-то хотел? — Просто в эту пятницу съемки, думал, тебе интересно будет... Дыхание моментально сперло, и я невольно напряглась, чувствуя, как руки начинают дрожать. — Съемки? А что за видео? Кто там будет? — К Давиду на канал, сам еще не понял концепт, но там вроде вся его компания будет и кто-то из гостей, вроде группа девушек. Не Руслан. — Я подумаю, но вряд ли. По настроению посмотрю. — Хорошо... — тихо произнес он, не в силах скрыть нотку разочарования. Он поставил передо мной большую кружку, которую я сразу же облюбовала и нарекла «своей», и косо посмотрел, явно ожидая одобрения. Боже, меня всегда поражали такие люди. Разве это нормально, когда по твоему лицу можно все прочесть? Это же пошлость высшей степени! — Спасибо большое. Я нарочито ласково протянула гласные и сощурилась, делая глоток, медленно облизывая губы. — Ты всегда делаешь самый вкусный чай. Просто обожаю. Чушь полная. Но легкий румянец и шутливый ответ, что весь секрет в «любви», давали сил играть дальше. — Так что там ты говорил про проект? Какие-то проблемы с редактором были, да? В свете лампы над кухонным столом, в этой тесной питерской студии, Саша казался совсем юным, хоть и был старше меня почти на шесть лет. Он, как всегда, жаловался. На редактора, Инну Петровну, кажется. Какая-то истеричка, которая придирается к цветокоррекции. Как же мне было плевать на эту Инну Петровну. — ...и вот, представляешь, говорит: «Саша, ты слишком чувствуешь камеру!». Слишком, блять, чувствую! Будто это преступление. Внутри меня заворчала змея. Чувствует он. — Бедный, — прошептала я, наклоняя голову. Голос — мягкий шелк, не иначе. — Но ты же знаешь, как часто талант встречает зависть. Может, она просто боится твоего мастерства? Какую же глупость я говорю. Но Саша расцветает. Я почти физически чувствую, как он подпитывается моим вниманием, как эти пустые слова поддержки для него — как глоток свежего воздуха. А Она смеется у меня за спиной и одобрительно гладит по плечу, давая понять, что я все делаю верно. — Может быть, ты и права... Просто иногда кажется, что она специально меня унижает. Критикует все сцены со мной, мои идеи... Я положила свою руку поверх его. Ладонь была холодной и влажной. «Боже, как же это предсказуемо», — пронеслось у меня в голове, в то время как я нежно переплела наши пальцы. Он замер, и по его лицу пробежала судорога надежды. Мне стало противно от этой легкости. — Тебе не нужно оправдываться, Саш. Я знаю, какой ты талантливый. Никто не отнимет у тебя твой дар. Просто пойми, что не стоит тратить эмоции на таких людей. Талант, как и счастье, не для всех глаз. Его глаза сверкали надеждой. Я приоткрыла окно. Пусть этот сырой питерский воздух проветрит комнату от запаха его комплексов, смешанного с легким перегаром. — Знаешь, эта старушка не стоит того. Забудь о ней. Давай поговорим о чем-нибудь приятном. О тебе. О твоих планах... О том, как я могу помочь тебе, м? Взгляд — преданный щенок. Он уже готов отдать мне все, лишь бы я продолжала им восхищаться, лишь бы твердила, какой он особенный, закрывая глаза на его алкоголизм. Я подперла ладонью щеку, пытаясь скрыть усталость за улыбкой. Как бы хотелось сейчас закурить на крыше, глядя на закат, и почувствовать хоть что-то настоящее. А вместо этого я здесь. И с каждым моим ласковым словом, с каждой притворной улыбкой во рту появляется вкус пепла. Но где-то в глубине, под всей этой горечью, пульсировала темная, липкая уверенность: у меня получается. И это пугало больше всего.