Часть 9

Тишина в студии после его слов стала живой, наполненной биением двух сердец. Он не отводил взгляда, и в его глазах она читала то же признание, что и у нее в душе — осознание невероятной редкости этой встречи. — Я тоже устала быть только фанаткой, — призналась она, и ее голос, обычно такой уверенный, теперь звучал тихо и срывался. — Устала смотреть на тебя через экран. Когда я увидела тебя в зале... ты был настоящим. Уставшим. Живым. Он медленно положил гитару и повернулся к ней, его взгляд стал более пристальным, изучающим. —Расскажи мне о себе, Ясмина. Настоящую. Не ту, что пишет в блог. Сколько тебе лет? Чем ты живешь, когда не летаешь за тысячи километров на автограф-сессии? Вопросы были прямыми, почти резкими, но в них не было праздного любопытства. Была жажда понять. — Мне двадцать восемь, — ответила она, опуская взгляд на свои руки. — Я... архитектор. По крайней мере, была им до этого путешествия. Живу в Грозном. У нас там... — она запнулась, — у нас там красиво. Горы. И очень сильные люди. — Двадцать восемь, — повторил он задумчиво. — Это взрослый, осознанный возраст. Чтобы принимать решения. — Он помолчал, его взгляд скользнул по ее скромному, но элегантному платью. — Ты... мусульманка, да? Я помню, ты говорила. Ты носишь платок... но не всегда. Я видел тебя без него. Мина кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Этот вопрос всегда был непростым. —Да. Для меня вера — это в сердце. А платок... — она с легкой, смущенной улыбкой дотронулась до своих распущенных волос, — это личный выбор. Иногда я ношу небольшие платочки, когда чувствую, что это уместно. Это как... часть моего стиля, моей связи с традициями, но не строгое правило. Здесь... здесь я хотела быть просто собой. — Меня тоже иногда разрывает, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала такая усталость, что ей захотелось его обнять. — Между Мин Юнги, который хочет тишины, и SUGA, который должен светиться на сцене. Между сыном для родителей и... товаром для индустрии. — Он посмотрел на нее, и в его глазах было полное понимание. — Мы оба носим разные маски. Просто твои — из бархата и шёлка, а мои — из грима и фальшивых улыбок. Он откатился на стуле к мини-холодильнику, достал две бутылки воды и протянул одну ей. —То, что происходит в этой студии... — он сделал глоток, его взгляд стал тяжелым и прямым, — это должно остаться между нами. Никем. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Мина замерла с бутылкой в руке. Его тон был не просто серьезным, он был почти суровым. — Я понимаю, — прошептала она. — Ваша репутация... ваша безопасность... — Не только в этом дело, — он перебил ее, все так же глядя ей в глаза. — Если это станет известно... над тобой сойдут с ума. Папарацци, фанаты, журналисты... Твою жизнь превратят в ад. Твою, твоей семьи в Грозном... всё. Ты станешь мишенью. Я не могу этого допустить. Он говорил не как артист, охраняющий свой имидж, а как человек, пытающийся защитить того, кто стал ему дорог. — Эта комната... — он обвел рукой студию, — это единственное место, где я могу быть собой. И сейчас... этим «собой» я делюсь с тобой. Это доверие. И я прошу тебя... умоляю... береги его как величайшую тайну. Ради нас обоих. Особенно ради тебя. В его словах была такая обнаженная забота, что у Мины к горлу подкатил ком. Она видела не идола, а мужчину, который боится за нее. — Я никому не скажу, — выдохнула она, и ее голос был твердым, несмотря на дрожь внутри. — Ни Аделине, ни Джуне... Никому. Вы... ты... можете мне доверять. Он долго смотрел на нее, словно проверяя ее на прочность, ища в ее глазах малейшую фальшь. И, видимо, не найдя, его лицо наконец смягчилось. Он кивнул. — Хорошо. — Он отпил еще воды и поставил бутылку на стол. — Тогда... может, все-таки споешь мне что-нибудь? Тихо. Только для этой комнаты. Для нас. И в его просьбе теперь был не только творческий интерес. Было доверие. Было начало чего-то нового, хрупкого и тайного, что принадлежало только им двоим. И Мина, глядя в его уставшие, но такие живые глаза, понимала — она готова хранить эту тайну вечно.