1

      Домишко Мэтью Бэлли стоял на самом краю Вестфилда, там, где мостовая уступала место проселочной дороге, а редкие фонари уже не могли бороться с наступающей тьмой. Он был таким же ветхим и покосившимся, как и его хозяин. Сорок семь лет жизни, большая часть которой прошла в одиночестве, отпечатались на его лице сетью морщин, а в глазах — глубокой, затаенной усталостью. Он был худощав, невысок, и в его фигуре не было ничего примечательного, кроме разве что этих глаз, в которых иногда, совсем на мгновение, вспыхивали отблески далекого, невидимого для других пламени.       Мэтью был последним пиромантом. Проклятье или дар — он и сам давно перестал искать ответ. Для жителей Вестфилда он был просто чудаком, отшельником, к которому лучше не подходить близко. Шептались, что он может вызвать огонь одним лишь взглядом, что в его доме никогда не бывает холодно, а в очаге никогда не гаснет странное, ярко-красное пламя. Люди его побаивались, обходили стороной, а матери пугали им непослушных детей: "Будешь баловаться — старик Бэлли заберет тебя в свой дом и сожжет!"       Одиночество давило на него, но за долгие годы он к нему привык. Он научился не замечать испуганных взглядов, не слышать шепотков за спиной. Его миром стал его дом, его книги и бескрайний лес, подступавший к самой окраине.       Именно в лес он отправился в тот день, чтобы прогуляться в уединении. Солнце пробивалось сквозь густую листву, рисуя на земле причудливые узоры. Воздух был чист и свеж, а легкий ветерок убаюкивал Мэтью. Но тишина была обманчива. Внезапно его ухо уловило приглушенный звук — нечто среднее между всхлипом и стоном. Он замер, насторожившись, а потом осторожно двинулся на звук, раздвигая перед собой ветки кустарника.       То, что он увидел, ужаснуло. На поляне лежала молодая девушка. Ее светлые волосы растрепались по траве, а беленькое платье было разорвано, обнажая грудь и ноги. Руки ее были жестоко скручены и связаны над головой. В рот была заткнута грязная тряпка, а по бледным, исцарапанным щекам катились слезы.       Над ней, прижимая ее к земле своим телом, был парень лет двадцати семи. Он был высок и крепок, его лицо искажено низменной страстью. Одной рукой он прижимал к горлу девушки длинный охотничий нож, а другой лихорадочно расстегивал свой ремень, спуская штаны.       Ярость, горячая и чистая, как пламя, вспыхнула в груди Мэтью. Он не думал, просто шагнул из-за деревьев. — Отстань от нее, — прозвучал его голос, тихий, но твердый, как сталь. Парень вздрогнул и резко обернулся. Увидев худощавую фигуру Мэтью, он на мгновение растерялся, но потом злобно усмехнулся. — А ну катись отсюда, старик, пока цел! — прошипел он, вскакивая на ноги и прижимая лезвие ножа так близко к коже девушки, что на ней выступила капелька крови. — Еще шаг — и она истечет кровью. Понял? Убирайся!       Мэтью стоял неподвижно. Он смотрел не на нож, а на штаны парня — грубые, кожаные. Он не знал имени этого человека, не знал его истории. Он видел лишь зло. И у него был единственный инструмент, чтобы с ним бороться. Штаны насильника вспыхнули. Не просто задымились, а полыхали ярким, яростным пламенем, будто их облили маслом и поднесли спичку. Парень, которого девушка позже назовет Терри, издал оглушительный вопль боли и шока. Он выронил нож, захлебываясь криком, и начал бешено сдирать с себя пылающую одежду, катаясь по земле.       Мэтью не смотрел на него. Он подбежал к девушке, сбросил с себя свою старую кожаную куртку и накинул ей на плечи. Дрожащими руками он развязал веревки на ее запястьях, вынул тряпку изо рта. — Все в порядке, — тихо сказал он, глядя на ее испуганное, залитое слезами лицо. — Вы в безопасности. Вам нужен врач? Девушка, освободившись, отползла от него, закутавшись в куртку. Она смотрела на него не с благодарностью, а с ужасом. Ее взгляд метнулся к Терри, который, сбив пламя, поднимался на ноги. Его ноги были красными, покрытыми волдырями, лицо искажено гримасой боли и ненависти. — Ты… ты… — он не мог подобрать слов, задыхаясь. — Ты поплатишься за это, урод! Слышишь? Поплатишься! Он, прихрамывая, бросился бежать вглубь леса. Мэтью снова повернулся к девушке, протягивая руку, чтобы помочь ей подняться. — Не бойтесь. Позвольте проводить вас до города. Она отшатнулась от его руки, как от раскаленного железа. Ее глаза, широко раскрытые, были полны непонимания и страха. — Что же ты наделал… — прошептала она, и в ее голосе не было ни капли благодарности, лишь леденящий душу укор. — Что ты наделал!       Она резко вскочила на ноги, сбросила с плеч его куртку, будто это была гремучая змея, и бросилась бежать туда же, куда скрылся Терри. Мэтью остался стоять на поляне один. Ветер шелестел листьями, доносился запах гари от обгоревших штанов. Он смотрел вслед убежавшей девушке и ничего не понимал. Он спас ее. Почему же она смотрела на него, как на чудовище? Почему побежала за тем, кто только что пытался ее изнасиловать? Он поднял свою куртку и медленно побрел домой, чувствуя тяжесть в душе, куда более гнетущую, чем любое одиночество.       На следующее утро в его домишко с грохотом вломились констебли. Его скрутили, не слушая объяснений. На суде все было быстро, четко и несправедливо, как отлаженный механизм. В центре зала сидел Терри Йенс — ухоженный, в дорогом костюме, с забинтованной ногой. Рядом с ним — та самая девушка, бледная, с опущенным взглядом. Она, запинаясь, рассказывала выученную историю о том, как они мирно гуляли по лесу, как из кустов на них набросился этот сумасшедший старик и без всякой причины поджег Терри.       Мэтью пытался говорить правду. Он кричал о том, что произошло на самом деле. Но его слова тонули в гуле недоверчивого зала. Кто поверит одинокому сумасшедшему отшельнику против уважаемого молодого человека? Судья смотрел на него с брезгливым сожалением.       Приговор был суровым и неожиданным: расстрел за особо опасное преступление. Мэтью не мог понять такой жестокости. За попытку убийства? Но он не пытался убить! Он защищал! И лишь когда констебли выводили его из зала суда, он услышал обрывки шепота присяжных, проскользнувшие сквозь гул толпы: "…Терри Йенс…сын того самого Йенса… состояние...Девчонка, слышал, он ей целое состояние отвалил, чтобы молчала…Репутация… не мог же такой человек…такое дело…" Пазлы сложились в уродливую, но ясную картину. Терри Йенс был не просто парнем — он был отпрыском могущественной семьи, миллионером. А та девушка…предпочла богатство справедливости. Она хотела продать ему себя, чтобы выбраться из нищеты. А суд, этот слепой слуга репутации и денег, просто убрал неудобного свидетеля. Опального пироманта, на которого и так все косо смотрели.       Его привели на пустырь за городской стеной. Утро было серым и холодным. Он стоял у шершавой каменной стены, глядя на пятерых солдат с ружьями. Они избегали встречаться с ним взглядом. Священник что-то шептал ему на ухо, но Мэтью не слышал. Он смотрел внутрь себя. На всю свою жизнь. На страх в глазах людей. На одиночество. На последний поступок, который должен был быть добрым, но обернулся смертным приговором.       За что? За что ему этот дар? Эта сила, которая не принесла ему ничего, кроме горя? Она сделала его изгоем при жизни, и теперь она же стала причиной его смерти. Мэтью не хотел давать им последней власти над собой. Не хотел, чтобы его тело упало от их пуль. Если уж ему суждено гореть, то он выберет огонь сам.       Он поднял голову и посмотрел на серое небо. Его последние слова были не проклятьем и не мольбой, а горьким, измученным вопросом, на который не было ответа: — За что мне это? И загорелся. Из его глаз, рта, из каждой поры его тела вырвался сноп ослепительно-белого пламени. Тело Мэтью Бэлли обратилось в живой факел, сгорев дотла за считанные секунды. Не осталось ни пепла, ни костей — лишь опаленное пятно на земле да стоящий в воздухе запах горелой плоти, который скоро унес ветер.       Солдаты и священник в ужасе отшатнулись. Никто не выстрелил. В последний миг своей жизни последний пиромант Вестфилда отобрал у них эту возможность. Он сам стал своим инквизитором. И его последний, самый страшный костер, навсегда остался в памяти тех, кто его видел, — немым укором и вечным вопросом, повисшим в холодном воздухе.