Часть 7

***

Тренировка — День 1 Комната поглощала свет и звук. Стены, сложенные из грубого, пористого камня, впитывали каждый стон, каждый прерывистый вздох, словно стыдясь происходящего. Воздух был холодным и спёртым, пахнущим озоном, потом и медью — запахом страха и свежей крови. Под ногами скрипел мел, смешанный с тёмными, засохшими пятнами, оставшимися от предыдущих «уроков». Глубокие царапины на каменных плитах, оставленные сталью, будто шрамы на лици комнаты. Санитар вошёл бесшумно, его появление ощутилось лишь смещением теней. Он не смотрел на Нэжмуна — он изучал его, как хирург изучает анатомический атлас перед вскрытием. Без слов он метнул нож. Не в сторону мальчика, а точно ему под ноги. Клинок, тяжёлый боевой тесак, с оглушительным лязгом отскочил от камня, чиркнув по краю его босой ступни. — Подними, — голос был ровным, лишённым тембра, как звук падающего камня в глубокий колодец. Пальцы Нэжмуна дрожали, когда он обхватил рукоять, холодную и неудобную. В тот же миг в воздухе просвистел второй нож — короткий, лёгкий, с узким лезвием, предназначенным не для броска, а для точного, убийственного удара. Нэжмун инстинктивно рванулся в сторону, чувствуя, как лезвие рассекает воздух в сантиметре от его виска. Сердце заколотилось в горле, перехватывая дыхание. — Плохо, — констатировал Санитар. — Задержка реакции — 0,8 секунды. Смертельно. " Ты. ты хотел меня убить?" с помощью жестов спросил Нэжмун Санитар не моргнул. Его глаза, цвета мокрого пепла, оставались неподвижными. —Я проверяю предел. Твой предел оказался ниже критического. Дальше были не атаки, а система. Система ударов, падений, бросков. Каждое движение Санитара было выверено, лишено избыточности и направлено на причинение максимальной боли без потери сознания. Удар в солнечное сплетение вышиб воздух и заставил мир поплыть. Подсечка — отправила на камни, отдаваясь болью в костях. Нэжмун пытался применить приёмы, которым учил Дэмиан, но они разбивались о безжалостную, алгоритмичную эффективность Санитара. Здесь не было места стилю. Здесь было место только выживанию.

***

Тренировка — День 3 Холод в комнате стал физическим, впитывающимся в кости. Нэжмун уже с трудом различал, день на улице или ночь. Время спрессовалось в череду боли и коротких, тревожных перерывов. Сегодня на полу не было оружия. Вместо него Санитар разложил ловушки. Металлические силки с тугими пружинами, нажимные пластины, соединённые с тупыми, но тяжелыми грузами, тонкие, почти невидимые лески с крючками. — Пройди, — приказал Санитар, указав на другой конец комнаты. Лучшие инструкторы Лиги учили обнаруживать и обходить ловушки. Санитар учил проходить сквозь них, принимая неизбежный ущерб как плату за движение вперёд. Нэжмун прыгал через видимые силки, чувствуя, как пружины щёлкают у него под пятками. Он перекатывался под леской, но одна из них, расположенная ниже, всё же зацепила его за плечо, оставив тонкую, жгучую полосу. Он тянулся, чтобы не задеть пластину, и в этот момент металлическая петля с громким щелчком сомкнулась на его щиколотке. Боль, острая и глубокая, пронзила ногу. Он сдержал крик, впиваясь зубами в губу. Следующий шаг — и скрытое лезвие полоснуло его по предплечью. На этот раз он не сдержал короткий, сдавленный стон. Вторая петля, сработавшая от вибрации, выбила землю из-под ног и швырнула его на каменную стену. Удар головой о камень на мгновение погасил сознание. — Вставай. Голос Санитара донёсся сквозь звон в ушах. Нэжмун поднялся, пошатываясь. Нога горела, из пореза на руке сочилась кровь. Санитар наблюдал, его лицо оставалось бесстрастным. —Приемлемо. Высокий болевой порог. Или сильная мотивация к выживанию. Пока неясно. Это не тренировка… это отбор, — промелькнуло в сознании Нэжмуна, ясно и беспощадно.

***

Тренировка — День 5 Сегодня Санитар снял перчатки. Его руки были покрыты сетью тонких, белых шрамов. Он не взял оружия. —Защищайся, — произнёс он, и его стойка изменилась, став ещё более неуловимой. Нэжмун понял: с клинком Санитар был милосерднее. Холодная сталь хотя бы держала дистанцию. Голые руки не оставляли никаких иллюзий. Первый удар пришёл в грудь. Тяжёлый, сконцентрированный, будто рассчитанный не чтобы отбросить, а чтобы раздавить. Нэжмуна откинуло назад. Он ударился о тренировочный мат, и воздух с силой вырвался из его лёгких в виде беззвучного стена. — Ты слаб, — констатировал Санитар, приближаясь. — Но ты цепляешься. Это… неэффективно. Раздражает. Он не атаковал сразу. Он двигался, заставляя Нэжмуна кружиться, тратить последние силы на попытки предугадать следующий удар. А потом система снова заработала. Точечные, жёсткие удары по мышцам рук и ног. Не чтобы сломать кость, а чтобы вызвать судорогу, лишить конечность подвижности. Пять минут — и Нэжмун уже не мог поднять руки, чтобы прикрыться. Он стоял, пошатываясь, видя лишь расплывчатый силуэт перед собой, слыша лишь глухой, учащённый стук собственного сердца. Санитар остановился. Он наклонился, и его безжизненное лицо оказалось в сантиметрах от лица Нэжмуна. —Если ты сломаешься, — произнёс он тихо, и его дыхание было холодным, как сквозняк из могилы, — это твоя вина. Твоя слабость. Если умрёшь — вина Талии. Она ошиблась в материале. Если выживешь… — в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на интерес, — значит, в тебе есть что-то, что Лига сможет использовать. Нэжмун ничего не ответил. У него не осталось сил даже на мысль.

***

Одиночество Раньше, после тренировок, в его спартанской комнате появлялся Дэмиан. Он входил без стука, с маленькой, но укомплектованной аптечкой в руках, его лицо хмурилось при виде новых синяков. — Ты снова подставил ребро под удар, как новичок, — ворчал он, ловко накладывая давящую повязку. — Здесь не цирк, чтобы красоваться. Здесь выживают. — И, отрывая полоску лейкопластыря, мог добавить: — Завтра покажу, как парировать такой удар без потерь. Иногда, редко, появлялась Талия. Она не говорила лишних слов. Её тонкие, сильные пальцы сами находили самые болезненные места, её перевязки были быстрыми и идеальными. Её молчаливая забота была другой — не такой, как у Дэмиана, более отстранённой, но от этого не менее ценной. Теперь — ничего. Коридоры возле его комнаты были пусты и безмолвны. Ни шагов, ни ворчания, ни шелеста шёлковых одежд. Даже воздух казался мёртвым. Дэмиан исчез. Талия не приходила. Даже того холода не было , который обычно, хоть и физически не присутствовал , но его можно было почувствовать , а сейчас – ничего . И Нэжмун — впервые с того дня, как проснулся в зелёной жидкости, — остался абсолютно один. Не просто физически. Он был один со своей болью, со своим страхом, со своими вопросами. Эта изоляция ранила почти так же сильно, как удары Санитара.

***

Он учился лечить себя сам. В конце каждой тренировки Санитар разворачивался и уходил, не оглядываясь, оставляя его лежать на холодном полу. Подниматься приходилось самому. Добираться до своей комнаты — самому. Там, на простом деревянном столе, его ждали базовые припасы: кувшин с ледяной водой, рулончики бинтов, иглы с шёлковой нитью, баночки с резко пахнущими мазями. Его пальцы дрожали от изнеможения, но движения были точными. Слишком точными. Он промывал глубокие, рваные раны, не морщась. Вдевал нить в иглу с первой попытки, даже когда зрение затуманивалось от усталости. Швы ложились ровно, с правильным натяжением, будто его руки помнили это движение, повторённое сотни раз. Он накладывал давящие повязки, останавливая кровотечение, вправлял вывихнутые суставы с тихим, болезненным хрустом, который отзывался эхом в его собственном теле. Он работал молча, быстро, с сосредоточенностью опытного полевого медика. Однажды, зашивая глубокий порез на собственном плече — тот самый, что оставило лезвие в ловушке, — он поймал себя на мысли, ясной и холодной, как сталь скальпеля: Почему я это умею? Это был не вопрос. Это было осознание. Он не просто запоминал — он вспоминал. Мускульная память его рук, знание, каким стежком лучше стянуть рваную плоть, как оценить глубину проникновения — всё это было частью его, глубоко вшитой, как шрамы на его коже. Он делал это раньше. Много раз. На ком-то? Или… на самом себе? И этот вопрос был страшнее любого удара Санитара. Потому что он касался не боли, а самой его сути. Кто он? Чей опыт носит в своих руках? И сколько раз ему уже приходилось собирать себя по кускам, чтобы выжить?

***

Тем временем: Воздух в кабинете Талии был густым и тяжёлым, пропитанным ароматом старых книг, дорогого пергамента и едва уловимым, горьковатым запахом полыни, что всегда витал вокруг его хозяйки. Она сидела за массивным столом из тёмного эбенового дерева, её изящные пальцы с безупречным маникюром перелистывали страницы отчёта. Свет от единственной лампы с абажуром из цветного стекла выхватывал из полумрака её сосредоточенное, бесстрастное лицо и блики на полированной столешнице. Дверь открылась без стука — привилегия, доступная лишь одному человеку в цитадели. Дэмиан встал на пороге, его небольшая фигура была напряжена, как тетива. Глаза, обычно холодные и уверенные, сейчас пылали сдержанным гневом. — Мам, — его голос прозвучал резко, нарушая тишину. — Ты говорила, что мне нельзя присутствовать только на тренировках Нэжмуна. Почему ты сделала так, чтобы я даже видеться с ним не мог!? Его изолировали! К нему никого не пускают! Талия не подняла глаз от документа. Её перо продолжало выводить ровные строчки. — А ты, в свою очередь, обещал не вмешиваться, — её голос был спокоен, как поверхность озера в безветренный день. — Но при этом ночью пробрался в архив. Взломал систему. Изучил файлы, к которым тебя не допускали. — Наконец она медленно подняла на него взгляд. Её тёмные глаза были лишены гнева, в них читалась лишь усталая уверенность в своей правоте. — Дэмиан, ты умён. Ты прекрасно обучен. Но не забывай, кто вложил в тебя эти знания. И кто знает все твои ходы ещё до того, как ты их совершил. Дэмиан сглотнул, его кулаки сжались. Он чувствовал, как жар подступает к его щекам — от ярости и от осознания, что его поймали. — Дэми, просто подожди, — продолжила Талия, и в её интонации появилась странная, почти материнская мягкость, которая была опаснее любого крика. — Это продлится недолго. Поэтому просто потерпи. И ты снова сможешь проводить время с Нэжмуном. Если, конечно, — её голос снова стал стальным, — до этого момента ты не будешь снова пытаться влезть в то, что тебя не касается. Дэмиан закусил губу до крови. Горький, металлический привкус заполнил рот. Каждая клетка его тела протестовала, но он видел в её глазах ту самую, окончательную грань, переступать которую было себе дороже. Он молча, резко кивнул, развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что дрогнули хрустальные подвески на люстре. В углу кабинета, на низком диване, обитом тёмно-бордовым бархатом, шевельнулась тень. До этого момента присутствие этой женщины было настолько тихим и ненавязчивым, что её можно было принять за часть интерьера. Теперь же она откинула складки своего плаща, и свет лампы упал на неё. Это была женщина с лицом, словно высеченным из слоновой кости — гладким, безупречным и безвозрастным. Её волосы, цвета воронова крыла, были убраны в сложную, но строгую причёску, открывающую высокий, ясный лоб. Глаза, тёмные и раскосые, хранили в себе холодную отстранённость. Её одежда нечто среднее между монашеским робой и боевым кимоно — она была простого кроя, но сшита из ткани, которая переливалась, словно живая. — Талия, дорогая, — её голос был низким, мелодичным, как перезвон дальних колоколов. В нём не было осуждения, лишь лёгкое, заинтересованное любопытство. — Не слишком ли жесток твой эксперимент? А что, если твоя маленькая звёздочка не выстоит? Не переживёт очищающего огня Санитара? — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Да, конечно, у вас здесь железное правило: слабые не выживают. Но как поведёт себя твой львёнок? Я наблюдала за ними. Дэмиану этот мальчик небезразличен. Это не просто интерес к проекту. Это нечто большее. Так что же он сделает, если его друг… не выживет? Талия медленно отложила перо. Она повернулась в кресле, чтобы лицом к лицу встретить взгляд Шивы. На её губах играла тонкая, почти невидимая улыбка. — Леди Шива, — произнесла она с лёгким намёком на почтительность, которую всегда соблюдала в присутствии этой женщины. — Я прекрасно понимаю все риски. И я отдаю себе отчёт в реакции моего сына. Но поверьте, у меня есть свои планы. — Её взгляд стал твёрдым, непроницаемым. — Поэтому вам об этом точно беспокоиться не нужно. Всё идёт так, как должно идти. Шива слегка склонила голову, словно отдавая дань решению Талии, но в глубине её тёмных глаз продолжал мерцать тот самый аналитический интерес. Интерес к игре, ставки в которой были выше, чем просто жизнь или смерть одного мальчика.