VIII.

Все три месяца каникул я провела в напряжении и ожидании; и вместо того, чтобы выдохнуть после долгосрочной школьной нагрузки, я озадачилась ещё сильнее. Явный не исчезающий страх не покидал меня: он словно зарос внутри, как заноза, мешая дышать равномерно и смотреть на мир прежними глазами. Мои кошмары участились, из-за чего психика сильно страдала; теперь еще вместе с Биржаном начал сниться и Азамат. Точнее то, как он стоит за нашей входной дверью и наблюдает за мной. Не шевелясь, ничего не говоря. Расстояние между нами было небольшим, и я не могла ничего делать, кроме как кричать и глазеть в ответ. Ведь он не отпускал. Саят поддерживал меня, сколько мог, хоть у самого в жизни всё было непросто. Я видела как ему трудно от своих невзгод, и даже пыталась поговорить с ним насчет них, но он всегда уверял что справится. Поэтому и предпочитал бережно обхаживать меня. Под конец огненно-жаркого июля он начал приходить ко мне домой почти каждый вечер, якобы невзначай. Сначала передать что-то, потом проверить провода и технику на цельность, а в конце и все отговорки уже пали, скрывать смысла не было. Всё поспешно стало родным: вот он уже разувается, во все тридцать два улыбаясь и глядя на меня; вот мы сидим на кухне, болтая ни о чем; и наконец случайная тишина, согревавшая всю комнату. Он никогда не интересовался, мол: «А можно ли?». Саят всегда предпочитал делать, если хотел, без лишних слов и действий. Эта самовольность (в хорошем смысле), всегда кружило мне голову. Осень оказалась менее блаженной и хаотичной. Мама впала в ужасное состояние: она не могла ни есть, ни спать — даже вставать всякий раз ей было тяжелым грузом. Я разделяла её положение, но быстро взяла себя в руки; ибо если все поддадутся проблемам и станут заложниками нескончаемой печали, что станет с этой семьёй? Мама не работала, и в следствии за этим я усилила свои старания помогать ей, уже делая практически всё по дому. В этом деле меня иногда выручал Саят, когда задерживался дома подольше. Мама видела всё это; в глазах читалась безмерная благодарность, словесно которую она выражала нечасто. Но я не жаловалась и радовалась тому, что от этого ей легче. В одиннадцатом классе школа мигом опустела: бывшие системщики школы либо выпустились, либо попросту затихли. Ныне, (к большому сожалению) после смерти десятиклассника учебное заведение стало более мирным и спокойным для посещения. Когда я проскакивала мимо других классов то видела, как пустовала половина стульев. Особенно в «б» классе. Этот самый Аслан хоть и стал президентом, но не исключались же сразу те ситуации, где старшие давили на младшие классы. Значило ли это, что он слабо справлялся? С Саятом мы до сих пор держались вместе, не смотря ни на что. Слухи о моей семье стали лишь прочнее и распространились уже по всей школе, не ограничиваясь классом. И он, в свою очередь, стойко давал отпор всех тех, кто на метр ближе подходил ко мне дабы с целью «подколоть». На одном из обычных прогулок после школы, мы неумышленно забрели на крышу старой, полузаброшенной пятиэтажки. Вмиг звёзды оказались к нам так близко, как и наши дыхания друг к другу — я даже не успела сообразить, как близко он подступил ко мне. До приближения наших губ оставались миллиметры — мы оба к этому шли. Но в последнюю секунду я стыдливо отвернулась, выравнивая дыхание, чувствуя одновременно и вину перед Биржаном, и страх, что не смогу открыться Саяту полностью. Он всё понял без единых слов, даже не расстраиваясь. Кивнул, ласково успокаивая меня: «Я подожду, не волнуйся. Как нужно — так и будет». Эти слова пробились сквозь мои кости, и в то же время я негодовала: «Как я заслужила этого чудесного парня?…» Зимняя пора своими унылыми и морозными эпизодами зачастую нагоняла не исчезающее, ужасное настроение и хандру, а также нежелание что-либо делать. Также, во мне начало заполняться новое чувство: одиночество. Я не переставала общаться с Саятом, наоборот — наша связь укрепилась больше некуда и став красочнее, ярче. Просто, я не могла никому объяснить это чувство: вся дерганая, полуживая. Голова — ватная, и буквально трещит от мыслей что я никчемна, бесполезна. Что даже родной брат от меня ушёл, семья рушится. Мы со всеми этажами дома скинулись и поставили камеру видеонаблюдения в подъезде. Данная идея была исключительно моя и, посоветовавшись с мамой, мы кое-как объяснили соседям для какого «случая» такая крайняя мера и внезапность. Каждый раз как я проходила мимо этой камеры, чтобы зайти в дом, возникало знакомое чувство дежавю. Надо мною наблюдали, следили за каждым дополнительным движением, за моей мимикой. Каждый раз я съеживалась на месте, укутываясь в воротник куртки покрепче, лишь бы не показывать своё лицо никому. Именно в том месте, когда прохожу там. Мы с Саятом вместе переходили дорогу после школы, когда вокруг было безлюдно и темно. Его место тренировок было буквально за квартал от моего дома, поэтому для него не было трудной задачей провести меня до подъезда. В одну мерзлую среду, как мы вышли из школы, по дороге Саят остановился, хмуро вглядываясь в темень. — Что случилось? — с ноткой недоумения спросила я. — Ничего, — наконец развернувшись ко мне, он принялся обыскивать свои карманы и, напоследях найдя что нужно, вытащил вещь оттуда. — Что это? — в руках парня покоилась красивая пара лиловых перчаток со стразами, а над ними соединяющая этикетка. — Перчатки. — Вижу, а кому? — на этот вопрос он застыл на пару мгновений, но а потом улыбается, сдерживая порыв смеха, — Тебе смешно? — Да нет, прости, — поменявшись в лице, он лихорадочно выкладывает вещицу на мои омерзевшие руки, — Тебе это, естественно. А то вечно у тебя леденющие руки какие-то, вот и решил позаботиться. Ты же не заботишься. Я не знала что сказать, неловко перенимая с ноги на ногу. Быстренько привстав на носочки, я чмокнула Саята в щёку. Он моментально реагирует, изумлённо схватившись рукой за то самое место. Его улыбка стала ещё шире, а я так и осталась стоять, не зная как отблагодарить. Весна. Тот самый период, когда даже дышится по особенному. Я ликовала по приближающемуся выпускному и экзаменам, и наконец по тому чувству что я буду свободна. Впереди ждёт новый этап жизни. Университет. Даже не верилось, что это событие коснулось и меня. До сих пор мысленно я в тех временах, когда в начальной школе в переменах убегали от техничек, по только что помытому полу; трапезничали до отвала в столовой сосисками в тесте; получали от родителей за плохие оценки в дневнике, но быстро всё исправляли и в качестве вознаграждения нам покупали первый в жизни смартфон. Это всё — всего лишь доброе прошлое и тёплые воспоминания, не более. Но это никак не будет касаться меня в настоящем и будущем. Я уже совсем взрослая и другая… Из-за ҰБТ, которое совсем не за горами, Саят начал частенько оставаться у меня дома. Точнее, это я его звала. В школе стало совсем тускло и «скучно»; все едино в один миг окунулись к подготовкам и «вайбу бессонных ночей» из-за грядущего грандиозного события. В один из вечеров, мы с Саятом спорили по задаче математической грамотности. Мы оба сдавали одни и те же предметы, поэтому работать сплотившись силами и постоянно исправляяпомогая друг другу с ошибками нам было не чуждым делом. Саят смог переспорить мою точку, и я, вся обескураженная — сдалась. Он плюхнулся на диван рядом со мной, хоть и сидел на стуле у писательского стола. Мы подурачились и покривлялись друг другу, но следом я схватилась за телефон, начиная залипать в ленте соц сетей. Саят на это обиженно отвернулся, но ничего говорить не стал. Через пару минут я слышу сопение с его стороны; непонимающе поворачиваясь, я сдерживаю приступ смеха и умиления одновременно. Он, прикрыв глаза и расставив руки в разные стороны, уснул глубоким сном. Я хотела положить его на кровать, чтобы он спал удлинив ноги и в удобной позе, но когда пыталась его подвинуть, он упрямо пал в мою сторону, в результате приземляясь на плечо. Я замерла, не зная что предпринимать и боясь сделать лишнее движение. Разочарованно выдыхая, мне пришлось смириться со своей участью, продолжая работать как ни в чем не бывало. Ночь выдалась достаточно успешной — я дописала конспект на шесть страниц. Когда мои глаза начали слипаться, в комнату тихими шагами кто-то вошел. Мама. Она осторожно ступила в комнату, присела рядом со мной. Тихо пролепетала, глядя на нас с невероятным счастьем в глазах: — Он хороший мальчик. Биржан бы понял. И ушла, прикрыв за собой дверь, оставляя меня с неоднозначными эмоциями. Я наконец почувствовала, как освобождаюсь из плена грызущих чувств к Биржану. Саят проснулся раньше меня, и больше не хотел спать. Он заметил ноутбук, расположившийся у моих ног, который оказался не выключенным. Парень вовлекся, бережно убирая оттуда и пристраивая перед собою. Саят решается зайти в анонимный форум. До школы еще уйму времени, время было всего-то 4:03. Саят скучающе листал ленту из разных неизвестных сообщений, пока не наткнулся на одно очень интересное: «Желаю счастья моей сестре. А я вернусь.» Написанное ему больно напомнило ту ситуацию, что сейчас происходило в моей жизни. Саят испуганно встрепенулся, пулей закрывая ноутбук. Тяжело дыша, он убрал его от себя подальше, накручивая себя мыслями: Что если это писал Азамат?… О каком возвращении он имеет ввиду? «Чёрт, этот псих и правда опасен.» — подумал тогда он. И далее не сдвинулся с места, предпочитая дожидаться до восхода солнца не сомкнув глаз. Двадцать пятое мая двух тысячи двадцать шестого года было чем-то незабываемым в моей жизни. Ранее эту дату я отметила для себя красным кружочком в календаре. В этот прекрасный час, в воздухе чувствовалось запах свободы и лёгкости. Всё солнечно (даже чересчур немного жарковато), красиво оформлено, родители и родственники с улыбками до ушей и с цветами в руках. Классные руководители — на радостях, иногда чуть взвинченные и волнующиеся. А выпускники — достаточно разные; кто-то рад, а кто-то уже с самого прибытия в школу плакал в три ручья. Сама я — в красивом небесно-голубом платье по колено, а глаза горели огоньком. Я предвкушала новую, взрослую жизнь. Какова она? Полна испытаний и проверок, как школа, или всё будет ощущаться ерундой на фоне того, что ты взрослый? Как раз это и мне предстояло узнать, но об этом позже. Громкая музыка с двадцати сантиметровых колонок резало уши и, будто было повсюду. Но вот наконец момент x: заиграла торжественная музыка, все выпускники одиннадцатого идут по красной дорожке. Я, улыбаясь, ненароком поглядываю на свою руку, которая лежала поверх руки одноклассника. Мы шли в такт, будто заучивали это движение много много раз. Так и было, кстати. Наша учительница чуть всю душу с нас не высосала с этой подготовкой. Когда очередь дошла до озвучивания имён нынешних выпускников, все родители и учителя хлопали, свистя в унисон, но вдруг… Кто-то захлопал слишком часто и громче всех. Он. Азамат. Не больничный пациент и подозреваемый, а человек, который год жил в бегах, выживая. Он выглядел исхудавшим, но крайне опасным. Глаза его были как разбитое стекло — пусто, но какие-то остатки жалости и нежности имелись. Шагал он уверенно, как хищник. И весь этот жуткий образ дополнял его полувысохший бинт на руке, который скрывал старые швы. Азамат встал перед всей школой, появившись в последний раз. Толпа замолкла: от шума, который исходил отсюда ещё пять минут назад не осталось и следа. Он очень долго всматривался в лица всех присутствующих, кого-то отыскивая глазами. Саят быстрыми шагами направился в мою сторону и, гордо вздернув подбородок, пристрастился прямо передо мной. Он не ощущал себя в этот момент героем как в фильмах, а стоял как мой человек. Азамат заметив это, криво ухмыльнулся, лукаво проговаривая: — Отойди. Ты — всего лишь временная защита, а я семья. Сезесіңбе айырмашылықты? (Чувствуешь разницу?) Я впервые заговорила, не прячась за спины других людей. Из-за меня он устроил этот концерт, и я его закончу. Так и не успев положить ему начало. — Нет. Ты — мой страх, Азамат. И я его закончила. Азамат не дослушивает, а лишь пошатываясь и шипя вслед за этим поднимается на сцену, одной рукой вырывая микрофон. И попутно проверив микрофон, громко начинает рушить стены. Он подробно называет имена каждого учителя, который крышевал систему и, имея толк об этом, не решился жаловаться верхушке; раскрыл шокирующую правду, что он — лишь оружие, а не автор идеи. И самое главное то, что Биржан умер отчасти и из-за взрослых, а не только из-за него. Он кричал, чуть ли не врываясь в истерику: — Жалғыз мен емес болған! Егер мен қылмыскер болсам, онда сендер —системасыңдар! Мені өлтірсеңдер де бұл шындықты ешқандай молаларыңа арқалап апара алмайсыңдар! (Не только я был! Если я преступник, то тогда вы — система! Даже если и убьете меня, эту правду ни в какую могилу с собой не унесёте!) Все застыли, словно ожившие статуи — в шоке. Родители оцепенели; кто-то уже вовсю истерически хныкал. Но мужчины стояли озадаченно, схватившись за голову или потирая подбородок. Учителя бледные, как белый лист бумаги, а кто-то просто закрывал лицо рукой, пытаясь скрыться. Какие-то дети стали снимать на телефон, пока Азамат пинал воздух ногой и замахивался на всех подступающих. Сирены полиции замыкают стены. Азамат будто не сопротивлялся; спокойно, с достоинством принял такой исход. Будто заранее знал, что этим всё и закончится. Его схватили, грубо отталкивая и прижимая на землю. Оттянув его руки за спину, начали цеплять наручники. Он не переставал делать одно; с ясными, как небо глазами глазел на меня и улыбался. Он крикнул, чтобы до моих ушей это дошло: — Я разрушил всё ради тебя. А ты… ты спаслась ради другого. Ему кричат, чтобы он замолк, ещё грубее сжимая его смуглые, крепкие руки. Азамат не обратил на это никакого внимания, закончив со словами: — Живи. Раз ты смогла — значит, не зря я был монстром. Прямо на моих глазах, на моем самом важном мероприятии в жизни сегодня увели моего родного брата. Брата который скрывался год, пока его искали, лишь для этого момента. После его откровений, честно сказать, я начала относиться к нему чуть попроще. Может и есть в его словах доля правды, но я знаю одно: он вошел в систему слишком рано, и ему промыли этим мозги. Но оправдать его низкие поступки мне попросту не хватало аргументов. Это происходило на его трезвую и осознанную голову. Ясное дело, что растолковать такое поведение крайне сложно. Когда патруль полицейской машины скрылся из глаз, толпа загудела, пугливо отступая. У всех с этого дня останется неоспоримое чувство отврата. Но в моём сердце наоборот — наконец-то стало всё свободно. Саят перехватывает мою ладонь и, мягко её гладя своею, пролепетал одними губами: — Ты победила, маленькая Альбина. Даже если сейчас ещё не веришь.