Часть 1

      С его места новый мир исчеркивает прожилками теней. Иронично: Локи годами рвётся в свет, но в миг, когда ему дано сделать решающий выбор, он предпочитает семенить за братом во мгле. Остаться там же, где и всегда, ютиться неотесанной птицей и умалчивать о своём амплуа в происходящем.       Чужой в этом спектакле, с ролью и без роли в одночасье, он лицезрит за всем издалека, впивается горячо и кратко, отсекая Тора от остальных, не видя более ничьих лиц, не различая их в этой пёстрой ватаге. Абсолютно чужой и дикий, он следит за тем, чтобы всё проходило гладко и, якобы оправдываясь, — да вот только перед кем, спрашивается? — повторяет: «так надо, так надо». Тор не станет его винить, наверное. И даже если разразится осуждением, то неужто для Локи это впервой?       — Славься, Тор Одинсон!       — Славься, король Асгарда!       Локи прячется в темени, пока Тора выспренне омывает, чертит каждый золотой волос солнечным светом. Локи не жалуется — сам ведь так решает, сам отказывается бороться за братское место.       Локи не жалуется. Почти.       И от того пресловутого почти немилостиво саднит за рёбрами.       Тор вздымает чашу ввысь, пока народ громко и величаво скандирует его имя. Чаша та — химера, его ликование — наигранное, и внутри Локи дробит извечным «фальшь-фальшь-фальшь» — как ложной нотой вбивается в мозжечок с двойным усилием и застывает там же подкожным паразитом. Сколько им, людям, которых удаётся вытащить из рухнувшего Асгарда — тысяча, две, возраст самого мироздания, может быть? Целая толчея, и неужто никто не замечает?        Знают-не знают. Второй вариант всегда приемлемей: никто не спросит, куда их Величество девается, как ему удаётся появиться в нужный для народа момент и почему он не нарочито отказывается от любого проявления тактильного контакта.       — Просто… был случай — пожал плечо, а гора обвалилась: молния со всей дури ударила, — отшучивается Тор, чтобы после удалиться.       И они поверят, но только всевидящий и всеслышащий Хеймдал знает и смотрит на Локи так, будто в чахлой немоте силится спросить: «как долго так будет длиться, принц Обмана?». Локи порой думает, что будет рад, если правда ненароком раскроется: снесутся камни, которые он самолично воздвигает себе на плечи и сам о том сожалеет, но будь у него право вернуть время назад, разве не выбрал бы он себе ту же ничтожную судьбу, которой сам противится сейчас?       Хеймдал не говорит, но затылком Локи чувствует: он смотрит на него.       И невысказанные вслух слова царапают наждаком уши.       Хеймдал осознаёт, что живёт в иллюзии.       Вопрос в том, не разучился ли Локи это осознавать. * * *       Они располагаются в безлюдной местности Митгарда (Локи в митгардской географии ни разу не силён, но за пару минут обозначает, что они не в Нью-Йорке). Асгардцы первое время беспокойно мечутся по кораблю, шепчутся деловито, одинаково страшась выйти наружу, но логическая словесная цепочка «дальше-пути-нет» в конечном итоге служит толчком и поводом окончательно обосноваться на новых землях.       Локи взирает на то отчуждённо. Не совсем в его стиле, поэтому он старательно делает вид, что всё хорошо, даже если это не так.       — Какие-то ещё указания будут, ваше Величество? — обращается к нему щербатый на один зуб асгардский юноша.       И всё в Локи сжимается от напряжения.       Тор контрастно ему улыбается. Как и надо.       — Нет. Можешь быть свободен, — звучит предательски хрипло и надтреснуто. Локи ругает себя за ту промашку, пока Тор не переводит на него взгляд. — Мне надо поговорить… с братом. Если тебе не будет тяжело, проследи, чтобы никто не заходил на корабль в ближайшее время.       Юнец кивает. Наивный. Как и все вокруг.       Локи уходит тяжеловесно, как будто различает дорогу до жилого отсека наугад, не разбирая перед собой ничего и двигаясь на ощупь, и про себя уповает, что Тор не вторит ему ошибочно. Тор ведь отныне — он же, разве что изощрённо вывернутый наизнанку, правильный и неправильный каждой частью тела. Тот, которым он и должен быть, которым Локи стремится его оставить хотя бы для себя.       Абсурд. С таким же успехом он может надеть на руку тряпицу и говорить с ней как с братом, не вовлекая в своё безумие других, но Локи предпочитает объять весь народ в свой иллюзорный мир.       В отсеке он усаживается на застарелую железную канистру — единственный трон, который ему удаётся получить. Несуществующая цепь на горле вжимается в кожу ржавым звеном, отпечатывается оттиском сомкнутых челюстей, и Локи впору поднять взор да взглянуть на Тора, будто моля тем жестом: «отпусти меня, брат, сними с меня оковы», и всё равно, что это Локи надевает на себя ту цепь, что он носит ошейник из костей и не прозвучавших клятв целиком по своему желанию. Суть едина, суть не меняется.       — И что же ты от меня хочешь? — сухо извергает Локи.       Тор незамысловато дёргает плечом, но в лице не меняется. Потому что Локи бы этого не хотел.       — Я делаю так, как ты…       — Отвечай мне так, как мы договаривались! — рявкает он, и ёрзает, сидя так, точно вжимается в железо.       С таким послушным Тором говорить — всё равно, что приблизить миг своего окончательного безумия. С таким не поспоришь как раньше, не сплюнешь ядом в его ноги все обиды дней минувших (как будто ему, Тору, вообще есть до них дело).       — Кто-то должен следить за тем, чтобы ты не начинал говорить с двигателями, — на свой манер отвечает ему брат, глухо стукнув кулаком по боку космолёта. — Или с собой.       Глаза Локи сверкают. Почти враждебно.       — Я и есть двигатель.       Без него всё остановится, но никто этого не знает.       Может, придёт день, и все узнают, что их ведёт отнюдь не Тор. Узнают, что Тор, который в эту секунду улыбается ему как несмышлёнышу — одна из сотни его пешек.       — Локи, — на вздохе зовёт он его, подвигая к себе другую канистру, — ты ведь знаешь, что любой двигатель может сломаться. И тогда погибнут все.       — И что же? — хмыкает Локи небрежно. — Мой братец великодушно явился в эту тёмную обитель, чтобы починить не только то, что я оставил после своего нашествия, а ещё и меня самого? Только смотри: если начнёшь меня латать — можешь случайно собрать кого-то совсем другого.       — Я пришёл, потому что тебе это надо. Иначе меня бы здесь никогда и не было.       Напоминание — кнут по спине, петля на шее (но стул, как по издёвке, не убирают годами). Очередная весомая причина, чтобы сорваться, бросить едкое «это не по сценарию!» и остервенело садануть кулаком по своду космолёта, рассечь костяшки новым ворохом ссадин. Для других — если кому-то это и будет интересно до различных вопросов — Локи придумает новую ложь.       «Об ветку поцарапался», — да, именно так. Дурацкие ветки.       И всё равно, что он предпочитает отсиживаться в тенях корабля, а не марать руки в грязи с плебеями-асгардцами.       Локи смотрит куда угодно, но уже не на Тора, потому что знает — не сможет.       Если глянет ему в лицо, то, скорее всего, не увидит того, что должен. И это будет хуже любой правды.       — Я наблюдаю за ними каждый день. Направляю, следую по нашей с тобой тропе, а они верят, — и сам усмехается своим словам: глупые же. Глупые простаки, которые ничего не понимают. — Думают, что кто-то точно знает, куда вести этот корабль и их самих. Я сам не знаю, идём ли мы вперёд или медленно тонем.       Локи морщится. Цепь натягивается, душит.       Тор не отпускает его, а Локи и не сопротивляется. Кажется, даже подсказывает, как усилить давление, но случайно не рассчитывает боль — и получает.       — Ты знаешь, что я обожаю хаос, но сейчас… — он вслушивается. Рядом — никого, но каждая частичка естества замирает в дурном полупредчувствии, точно кто-то всенепременно вознамерится подслушать его истинно-псиную (не даром ведь и цепь стискивает горло) исповедь, — сейчас всё это лучше, чем паника. Может, это единственное, что я могу ещё дать, но даже этого слишком много.       Короткий монолог топит общее молчание.       Тор дышит неестественно. Локи едва слышит это дыхание. Оно, в любом случае, единственное доказательство, что он не один в отсеке и не говорит сам с собой (но это как посмотреть: любой другой заявит, что он тронулся умом).       — Слишком много?       Локи, не глядя на него, хмурит брови.       Звучит как укор. Как насмешка.       — Ты думаешь, — голос Тора снисходит до шёпота, — что делаешь достаточно?       Локи не двигается, только глаза медленно, с опаской поднимаются, впиваются в сидящего визави брата, как если бы он произнёс нечто невозможное.       Лицо Тора не меняется, но безмолвие ощутимо давит на виски.       И Локи впервые за последние столетия так страшно.       — Тор…?       Но Тор в ответ глядит невозмутимо, не моргает, даже не ухмыляется. Улыбается лишь, как улыбнётся всякий раз тем, кто до сих пор верит в эту чушь, потому что так велит Локи так надо.       — Ты превратил их в мир зеркало, которое перед этим сам разбил, чтобы они не увидели настоящей картины, — констатирует Тор, и пусть в его голосе не сквозит осуждение, но от этого факта в разы хуже. — Ты заставляешь их видеть то, чего нет, то, что им нужно, но ты делаешь это и с собой. Ты сам, наверное, больше не знаешь, кто ты во всей этой игре. Может, ты никогда и не знал.       Локи вскакивает. Резко, дёргано, так, что будь канистра в разы легче, она бы перевернулась и с грохотом осела на полу.       Руки дрожат, на лбу вздувается вена, и в горле, ещё не дойдя до языка, вскипает вязь немыслимых ругательств.       — Ты… — ломано выдаёт Локи в браваде такой же фальшивой, как и воссозданный его дланью новый мир. — Этого ты не должен говорить, Тор.       — Почему же? — резонирует в немоте вопрос, и брат, устав быть марионеткой, неожиданно шагает к нему. — Почему не должен, Локи?       Тор шагает ему навстречу. Локи отшагивает от него назад. И ещё раз. И ещё.       Он дышит — слабо, прерывисто, как в бреду. Но дышит.       Тор — всё тот же, но всё равно какой-то не такой, не свой. Стоит, не шелохнувшись, лишь на манер глупой птицы склоняет набок голову, не сводя с него изучающего взгляда. Будто ищет трещину, ищет, где лучше будет пустить жилку молнии и превратить ту трещину в разверстую палёную воронку.       — Я здесь только потому, что ты не выдержал быть один, — льнёт свистящий шёпот Тора к тишине.       — Нет, — на сиплом выдохе не сразу отвечает Локи, прижатый спиной к стене, хотя он больше и не подходит, не настигает его, послушно удерживая дистанцию.       — Да, — намеренно мягко служит ответом. — Ты не спас этот мир, Локи.       — Прекрати.       — Ты просто нашёл удобный способ его подменить.       — Я СКАЗАЛ: ПРЕКРАТИ!       Взмаха рукой оказывается достаточно. Раз — и всё гаснет, как сбой (хотя произошедшее — тоже один огромный сбой, проекция всех его невысказанных страхов и сожалений, скопившихся в облике его брата).       Тора в комнате больше нет, и собственная магия, взроптав, взбунтовавшись против своего властителя, остервенело трепещет под кожей сотней и тысячью могучих костров. Отсек становится гулко пустым, будто Локи с самого начала здесь один, но это не так — это единственная правда, которую он в мочь принять и, закряхтев, подавиться ею.       Локи падает на колени. Не красиво и не театрально.       Впервые по-настоящему, впервые ощущая: он живой.       И это худшее ощущение за последние столетия.       — Прекрати! — кричит он неведомо кому, в гробовую тишь космолёта, но голос после недавнего вопля обращается в надломленный хрип, глушимый лязгом въехавшего в твёрдый пол отсека кулака. Кровь из разодранной кожи брызжет, прытко плещется на серую поверхность рощицей алых цветов. — Прекрати! Заткнись! Заткни-и-ись, Тор! Прекрати говорить мне это!       Так вот, как это приблизительно ощущается для других, когда всякая его ложь всплывает наружу. Вот только для других его враньё как рдяная рана: вспыхивает и отцветает, остаётся в долгом — если уж не вечном — забытье, а Локи, раз поверив в свою иллюзию, живёт, кормится ею, ненавидит её и холит.       А потом злится, потому что наконец-то приходит непримиримое осознание: это всё не правда.       Правда остаётся в километрах от него. От них. Правда — в его сознании тяжким бременем, якорем на шее и стягивающейся цепью, дробящей хрящи, выуживающей хрип и собирающий из его лёгких воздух.       Но Локи знает: он все едино не умрёт.       Ведь тогда некому будет нести эту ношу. * * *       — Ты держишь этот мир подобно стеклу на трясущихся пальцах.       Локи в то погожее утро прячется в тени корпуса, смотря издали на то, как Тор о чём-то вещает народу. Надежда остаться наедине с собой гаснет на глазах, как только совсем рядом слышится глубокий голос Хеймдала.       — Но ты всё равно не отпускаешь его, — продолжает он, пусть собеседник нарочито не обращает на него внимания, — даже если оно режет до крови.       — А ты всё видишь, не так ли, Хеймдал? — раздражённо цедит Локи.       Ему не надо оборачиваться, не надо смотреть на собеседника, чтобы воочию запечатлеть то, как тёмные губы всевидящего медленно черкает мягкая полуулыбка.       — Вижу, — согласно отвечает он, — как и то, что ты устал.       — Но это не повод прекратить, — возражает Локи, и голос его ломается. Он ломается. Он бы никогда не стал совершать то, что он делает уже сейчас, но мироздание обожает выкручивать всё по-своему изощрённо.       — Ты не обязан быть тем, кто держит на своих плечах всё. Твой мир — иллюзия, Локи, — по-отечески невозмутимо подмечает Хеймдал, глядя на него долго, пронизывающе, — но твоя боль — нет. Она настоящая. Может, она единственное, что ты оставил в себе настоящим, как и единственное, что делает тебя живым.       Локи глумливо хмыкает.       Какая ирония судьбы: уставший от своих иллюзий Бог Обмана и хранитель истины.       — Тогда мне стоит позавидовать Фригге и Одину.       Хеймдал ему больше не отвечает. Может, он уходит за то время, что они стоят в том обоюдном молчании, может, он тоже один из его многочисленных миражей, которые Локи создаёт в злосчастном спёртом наваждении. В какой-то миг ему и вовсе всё равно, какой исход окажется верным.       Тор на его глазах поднимает руку, кажется, шутит о чём-то, и толчея разражается восторгом и смехом, а он думает, что хорошо было быть тем, другим Локи.       Лживым Локи. Подлым Локи. Двуличным Локи.       Жаль, что тот самый Локи остаётся там, на руинах сокрушённого Асгарда, рядом с окоченевшим телом того самого Тора.