Акт 1. Ненасытная палитра Глава 1. Атлас серых дней

«Четверг. Пасмурно. Вкус: пыль, остывший чай, бумажная труха. Цвет: мышиный. Цвет выцветших обоев.» *** Я не пишу «скука» или «одиночество». Слова лгут. Они притворяются, что что-то объясняют. «Скука» — это ничего, а мое «ничего» имеет вкус и цвет. Оно плотное, материальное. Я фиксирую факты. Единственную правду, которую знаю. Мой мир — это каталогизированная коллекция оттенков увядания. Пыль. Они все думают, что она пахнет. Для меня она — вкус. Пыль старых бумаг, мокрая штукатурка, сладковатое тление клея в переплетах — все это складывается на языке в один сплошной, унылый аккорд. Вкус серого. Вкус моих будней, моей жизни. Иногда я просыпаюсь с ним во рту. Засыпаю — и он все там же. Провожу подушечкой пальца по корешку книги. «Реставрация переплетов XIX века». Кожа шершавая, мертвая, как кожа старого человека. Я чувствую на языке привкус старой кожи и грусти. Всегда грусти. Каждая книга в этом отделе — городская библиотека им. какого-то забытого классика — для меня не объект. Она — сосуд. Сосуд с чужими, остывшими эмоциями. Я не читаю тексты, я читаю их след, их отпечаток. Этот фолиант пахнет… нет, отдает чернильными орешками и тревогой. Тот, в красном переплете — дешевым парфюмом и разочарованием. Я их чиню, склеиваю, возвращаю к жизни, которую они уже давно покинули. Ирония. Библиотека пуста. Не просто безлюдна — вымерла. Длинные ряды стеллажей уходят в полумрак, словно черные бархатные складки в глотке какого-то спящего чудовища. Свет от моей настольной лампы — желтый, больной, прожектор, выхватывающий из тьмы лишь островок моего стола: кисточки, баночки, скальпель для резки бумаги. Я — смотритель этого мавзолея. Маяк в море забытых слов, но свет мой столь же тускл и никому не нужен. Иногда мне кажется, что если я выключу эту лампу, тьма поглотит меня беззвучно и без остатка. И никто не заметит. Встаю, чтобы отнести отреставрированную книгу в фонд. Мое тело тяжелое, непослушное, будто налитое тем самым серым вкусом. Шаги гулко отдаются под сводами, эхо повторяет их, как насмешка. Мерцающие лампы дневного света отбрасывают на стены нервные, подрагивающие тени. Они живут своей собственной, нездоровой жизнью. Иду по главному залу, и пол под ногами кажется ненадежным, зыбким. Мне всегда чудилось, будто я движусь не по паркету, а по спине какого-то исполинского, спящего существа. Вот здесь, под винтовой лестницей, ведущей в никуда, всегда висит особый воздух. Пахнет сыростью, плесенью. И еще кое-чем. Я останавливаюсь, закрываю глаза, позволяю ощущению подняться из желудка к языку. Да. Страх. Чужой, старый, впитавшийся в стены. Фиолетовый, острый, как укол затупившейся булавки. Я не записываю его в Атлас. Он и так со мной всегда. Мой постоянный спутник. Возвращаюсь к своему столу. Привычная, тягучая усталость накатывает вязкой волной, затягивает, как болотная трясина. Вкус серого становится гуще, тяжелее, он заполняет глотку, легкие, медленно поднимается к вискам. Он — мой саван. Иногда мне кажется, что я скоро сама превращусь в пыльное пятно на этом столе, в еще один блеклый оттенок в моем Атласе. Просто исчезну, растворившись в этом воздухе, и никто даже не вспомнит мое имя.  Лиландея. Слишком вычурно для пыли. Смотрю на свои руки, лежащие на столе. Бледные. Почти прозрачные, как бумага старой книги. На левом запястье — тоненькая синяя вена. Она пульсирует. Туда-сюда. Туда-сюда. Ритмично. Иногда я думаю, что единственное, что имеет по-настоящему яркий, неоспоримый вкус и цвет в этом мире — это боль. Острая, внезапная. Но и моя боль какая-то приглушенная, далекая, анестезированная этой вечной серостью. Как и все остальное. За окном начинает смеркаться. День кончился, не успев начаться. Пора закрываться. Гасить свой убогий маяк. Идти домой. В мою клетку с книгами и тишиной, на окраину Веридена, где тусклый свет фонарей лишь подчеркивает темноту. Делаю последнюю запись в Атласе, выводя буквы с странной, почти болезненной аккуратностью. *** «Конец дня. Вкус не изменился. Цвет тоже. Все как всегда.» *** Вкус серого будет ждать меня на улице. Он будет ждать меня на лестничной клетке. Он будет ждать меня в моей комнате. Он ждет меня везде. Он — единственное, что никогда меня не покинет.