Глава 4. Первый мазок

«Воскресенье. Закат. Место: Вереденская усадьба. Цвета: здесь цвета не такие. Они живые. Или мертвые? Вкус: страх и темный мед. Я сказала «да».» *** Камень усадьбы впитывал последние лучи солнца, словно губка — воду. Он был не серым, а цветом выцветшей крови — бурым, с лиловыми подтеками. Окна, заколоченные крест-накрест, смотрели на меня пустыми глазницами. Я стояла у чугунных ворот, и вкус страха на языке был острым, как лезвие. Но под ним, густо и тягуче, струился темный мед — вкус его приглашения, вкус обещанной тайны. Он появился беззвучно, возник из тени арки, как будто был ее частью. «Вы пришли», — произнес он, и это не был вопрос. Его пальто сегодня казалось темнее ночи. Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и последовала за ним внутрь. Воздух усадьбы обрушился на меня. Он был густым, спертым, и пах... цветом. Не одним, а множеством, наслаивающимися друг на друга, как страницы в древнем фолианте. Я шла за ним по запыленному паркету, и мои глаза, привыкшие к миру оттенков серого, разбегались, не в силах сфокусироваться. Здесь не было желтого. Был цвет позолоты, тронутой червем — уродливый, болезненный, но все еще хранящий след былого величия. Не было красного. Был цвет засохших лепестков роз, которые когда-то были алыми, а теперь почернели на краях, свернувшись в трупики былой страсти. Не было зеленого. Был цвет болотной тины, покрывавшей мраморные статуи в нишах, — цвет застоя и медленного разложения. И повсюду — цвет пыли, но не серой библиотечной, а тяжелой, бархатистой, почти фиолетовой, оседающей на разорванных шелковых обоях и позвякивающих хрустальных подвесках люстры. «Библиотека», — сказал он, распахивая высокие двустворчатые двери. Я вошла — и остановилась на пороге, задыхаясь. Комната была огромной, но не от света, а от тьмы, копившейся здесь веками. И в этой тьме плясали странные оттенки. Свет от его керосиновой лампы (почему не электричество?) отбрасывал на стены не желтые блики, а синеватые, как на синяке. Тени были не черными, а густо-фиолетовыми, словно гематомы на теле комнаты. Он подвел меня к мольберту, стоявшему у самого большого окна. На нем не было холста. Только пустота, обрамленная темным деревом. «Я не могу писать пейзажи», — его голос прозвучал прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть. «Они недвижимы. Мертвы. Мне нужна... жизнь. Пусть мимолетная.» Он повернулся ко мне. Его глаза в полумраке светились собственным светом — темным, медным, манящим. «Я хочу писать вас, Лиландея.» Сердце заколотилось в груди, крича «нет», «беги», «это ловушка». Но на языке был вкус темного меда. А в глазах — эти невыносимые, нечеловеческие цвета, которые я видела впервые. Они были болезнью. Они были смертью. Но они были  чем-то. Не серостью. Не ничем. Это был не вопрос. Это была судьба. Я посмотрела на пустой холст, на эту готовую поглотить меня пустоту. Потом на него. На его руки, испачканные в засохшей краске. На его голодный, отчаянный взгляд. И я произнесла это. Всего одно слово. Небольшое. Роковое. «Да.»