Глава 7. Автопортрет с пустотой

Она вошла. Все так же тихо, словно боялась разбудить тени, спавшие в углах моей мастерской. Я наблюдал, как ее силуэт выплывает из мрака коридора, и в груди заныла знакомая тяжесть. Надежда. Проклятая, неизбывная надежда, что сегодня все будет иначе. «Лиландея», — произнес я ее имя, и оно отозвалось эхом в моей собственной пустоте. Она молча кивнула, ее взгляд скользнул по запыленным холстам. В ее глазах я читал не страх, а усталое ожидание. Она уже смирилась с моей одержимостью, как смиряются с хронической болезнью. И это смирение жгло меня сильнее любого страха. «Сядьте», — сказал я, голос прозвучал хрипло. Сегодня не будет подготовок, не будет поисков света. Сегодня будет битва. Я схватил первый попавшийся под руку холст и яростно установил его на мольберт. Взял палитру. Краски, давно высохшие и бесполезные, казалось, зашептали мне что-то, но я заглушил их шепот грохотом тюбиков. Я выдавил на деревянную доску свинцовые белила, киноварь, черную кость. Цвета смерти и жизни, смешанные в одну грязную массу. Я начал писать. Не ее. Я начал писать ту искру, что тлела в ее глазах. Ту хрупкую жизнь, что пульсировала в ее тонких запястьях. Я водил кистью по холсту, неистово, яростно, пытаясь выцарапать из памяти то, что когда-то умел видеть. Ее душу. Но кисть не слушалась. Она была продолжением не моей руки, а моего голода. Векового, ненасытного голода. Вместо нежных черт ее лица на холсте проступало нечто острое, хищное. Вместо мягкого изгиба шеи — извивающаяся линия, похожая на высохшую вену. Я пытался писать ее глаза — серые, глубокие, а получались две бездонные пустоты, в которых отражался не свет, а тьма. Моя тьма. Я отступил на шаг, и у меня перехватило дыхание. С холста на меня смотрел не портрет Лили. С холста на меня смотрел я. Мой голод. Моя сущность. Искаженная, карикатурная, но до жути узнаваемая. Это был демон, одержимый призраком жизни, которую он не мог ни поглотить, ни понять. В этих мазках не было ни капли ее. Только моя вечная, всепоглощающая пустота. Ярость поднялась во мне волной, горячей и слепой. Она затопила разум, сожгла остатки надежды. Это был не просто провал. Это было кощунство. Я осквернил ее образ, наложив на него свою уродливую суть. С рыком, который не звучал в этих стенах столетия, я впился пальцами в холст. Полотно затрещало, сопротивляясь, но я был сильнее. Я рвал его, кромсал в клочья, швырял об пол, втаптывал в пыль ногами. Клочки пропитанной краской ткани разлетелись по мастерской, как окровавленные перья. Я стоял, тяжело дыша, в центре этого безумия. Грудь вздымалась, в ушах звенело. Я чувствовал вкус крови на губах — я прикусил их в ярости. И сквозь этот грохот я услышал тихий, прерывивый вздох. Лила. Она все еще сидела на своем стуле, застывшая, с широко раскрытыми глазами, в которых читался не страх, а... жалость. Она смотрела на меня, на это месиво из тряпок и краски, на мое искаженное бешенством лицо. И она жалела меня. Это было хуже любого ужаса. Хуже любого отвращения. Я не выдержал ее взгляда. Я резко отвернулся, сжав кулаки так, что кости затрещали. «Уходите», — прошипел я, голос срывался на шепот. — «Просто... уходите.» Я не слышал, как она поднялась, как вышла. Я стоял, глядя в стену, на которой остался лишь след от разорванного холста — шрам на моей собственной душе. Я проиграл. Не ей. Не искусству. Самому себе.