Глава 7 «Там, где меня нет»

I

Оттери-Сент-Кэчпоул

2025, сентябрь

      Гермиона Грейнджер-Уизли вышла на крыльцо дома деверя, чтобы сбежать от суеты творящейся в обновленной кухне — там Молли, Одри и Рон трудились над тем, чтобы накрыть на стол и спорили о том, какого цвета должны быть салфетки. Гермиона искренне хотела помочь им, но быстро выяснила, что ни ее навыки, ни даже ее присутствие там не нужны.       Солнце уже закатывалось за живую ограду сада. Осень подбиралась: одно из небольших, аккуратно подстриженных деревьев начинало желтеть, но теплу летних ночей, как решила Гермиона, еще не скоро предстояло развеяться.       На противоположных концах сада младшие члены семьи разместили по кольцу для квиддича, но игра была на паузе. В центре сада у крохотного фонтанчика, где летом резвились птицы, Джинни почти замахивалась метлой на Джорджа и яростно что-то доказывала. Над ними кружил раздовольный Джеймс, Гермиона не слышала, но сразу подумала, что этот забияка ради шутки подначивает старших к еще большей ссоре.       Она спустилась с крыльца и прошагала ближе к центру веселья, огибая извилистые клумбы, какими Одри каждое лето становилась буквально одержима. За кустом желтых роз Гермина обнаружила хмурого Альбуса, растянувшегося на газоне. Чуть дальше сидели девочки — Роза и Роксана — и о чем-то шептались. Заметив ее появление, Роза отвернулась, а Роксана встретилась со взглядом тети прямо, как и всегда.       Этот взгляд снова и снова вызывал у Гермионы беспокойство и тяжелое чувство в груди. Роксана давно вела себя неприятно: препиралась со взрослыми, заводила конфликты, а потом смотрела, как все горит, и, хуже прочего, дурно — очень дурно — влияла на Розу. Все решили, что характер Роксаны исправится, когда она станет старше, но вот школа для нее уже год как была позади, а Гермионе казалось, что все становится только хуже.       Она уже успокоилась и старалась не думать о том, что произошло во время сборов на ужин пару часов назад, но этот задиристый взгляд Роксаны и игнорирование со стороны родной дочери напомнили. «Ты старая и глупая! — в порыве ссоры выкрикнула Роза. — Считаешь себя носителем прогресса, но на деле окостеневшая и зашоренная». Ничего хуже, ей думалось, она в жизни не слышала. Всю свою карьеру шла к прогрессу, всю жизнь боролась за то, о чем многие волшебники могли только мечтать, а теперь взаправду имели. А оказалось, что родная дочь считала ее той, против кого Гермиона всегда боролась.       За это лето Роза отдалилась от матери… Нет, это было ложью, и Гермиона продолжала лгать самой себе. Все началось еще раньше, намного раньше, когда Роза и Роксана нашли общие интересы на третьем курсе, а сама Гермиона, как мать, растеряла в очках, потому что утонула в работе на новой должности и уже не могла уделять достаточно времени и сил семье. Ее собственное упущение. Жертва на благо общества… От мысли об этом у Гермионы закололо в груди, ведь даже в голове это звучало страшно — жертвовать дочерью ради своей личной борьбы.       Она прошла мимо детей, и тогда Джордж и Джинни заметили ее появление. Речь шла о подсечке и несправедливом начислении очков, как Гермиона успела услышать. Джеймс тут же спрыгнул с метлы рядом с ней.       — Мадам, как считаете, моя мама сдает позиции? — спросил он шутливо, а потом обратился к Джинни. — Надо было сбросить дядю с метлы, раз он решил потолкаться. Ты же крутая… Эх, совсем мирной стала — привыкла комментировать вместо того, чтобы играть.       — Это меня то столкнуть? — рассмеялся Джордж и поднял свою метлу с травы. — Ну-ка, попробуй, мистер-профи.       Дважды Джеймса просить не пришлось, и оба они взмыли вверх над садом. Гермиона заметила, что Джинни нахмурилась и надула губы, глядя им вслед, — так она делала, когда ей не дали договорить.       Гермиона смотрела на нее и не могла не замечать свою с ней расхожесть. Ни единого седого волоска, почти никаких морщин, мешков под глазами от усталости… Ничего из того, что Гермиона замечала в себе, в Джинни не было. Легкий укол зависти находил ее каждый раз, стоило увидеть подругу. И каждый раз она задавала самой себе вопрос: «Что я делаю не так?».       — Тебя, что, выставили с кухни? — спросила Джинни, улыбаясь, и приобняла Гермиону за плечи. — Дай угадаю, они не могут договориться о том, куда поставить нарезку?       — Сегодня салфетки, — сказала Гермиона, ощущая ее тепло. Джинни еще и в квиддич играла с детьми, а она… она даже в юности такого не умела. — Пришла сказать вам, что пора за стол.       Джинни махнула рукой девочкам и Альбусу, и они стали собираться, чтобы вернуться в дом.       — Тебя что-то беспокоит? — спросила Джинни у Гермионы, прежде чем идти. — Вовсе не обязательно было приходить, если ты устала.       — Я в порядке. Не могла остаться дома, и без того прошлую встречу пропустила.       — Мгм, может, ты и права.       Вскоре семейство собралось за столом, по крайней мере те, кто был не занят сегодня – внеочередной ужин. И Джеймс, которого лично отпустил со смены Гарри. Стоило сесть за стол рядом с мужем, как в глаза Гермионы бросились бледно-оранжевые салфетки — она знала, что Одри собственноручно, кропотливо вышивала их. Вспомнилась корзинка с нитками и пряжей у своей кровати, о какой Гермиона забыла уже на следующий день после того, как организовала. Одри говорила, что это дело успокаивает, что является приятным досугом, и Гермиона хотела так же. Не вышло.       Одри она тоже слегка завидовала — та была идеальной хозяйкой, примерной матерью, имела десятки бытовых увлечений и с блеском преуспевала в них всех. В последнее время Гермиона задумывалась над тем, не совершила ли ошибку, когда так глубоко погрузилась в работу.       Рон налил ей вина и заботливо помог наполнить тарелку. Гарри завел беседу с Перси и Альбусом, Джинни и Джордж смеялись о чем-то с другой стороны. Молли все никак не могла сесть — то и дело забывала что-то на кухне, а Артур с теплотой в глазах глядел на тех внуков, что смогли сегодня прийти.       — М-м! Обалденно, тетя Одри! — высказался Джеймс, набрасываясь на еду, как оголодавший щенок. Это было так странно для Гермионы — он уже мужчина, который съехал от родителей, стал самостоятельным, почти взрослым, а не тот мальчишка, которого, казалось, только вчера провожали на первый курс в Хогвартс.       Она посмотрела на дочь на другой стороне стола. Уже совсем взрослую дочь — это была ее первая осень после окончания школы. Роза была невероятно похожа на Рона, но… только пока не встречалась взглядами с матерью. Дети росли — Гермиона это все чаще замечала и от того чувствовала себя излишне сентиментальной.       Все чаще в ее голове звучало: «Я все упустила?».       — Не спеши так с едой, Джеймс, — подавишься, — предупредила Молли.       — Ты обещал принести мне еще фильмов, — напомнил Артур, склонившись ближе к внуку. Гермиона знала, что Джеймс подарил дедушке магловский ноутбук и регулярно приносил ему фильмы на флешках.       Тенденция была очевидной: новое поколение — в том числе дети из семей волшебников — использовало магловские достижения в обычной жизни. Это было интересно Артуру, но для Гермионы скорее становилось проблемой: Министерство и без того многие изменения претерпело за последние два десятка лет, а теперь… Она просто не знала, как все это интегрировать в волшебное сообщество, которое по-настоящему менялось лишь под давлением войн, принудительно, со ржавым скрипом, протестами. Пиком ее достижений в этой области стало то, что добровольцы из числа молодых маглорожденных договорились с умельцами из Америки, устроили обособленную часть в интернете и «заливали», как они выражались, газетные статьи, оцифровывали общедоступные книги.       Джеймс хлопнул себя по лбу, торопливо пережевывая полный рот еды.       — Забыл, совсем из головы вылетело, прости. Вам давно уже пора интеренет провести, чтобы не мучаться.       — Да всем пора, — вмешалась Роксана, отлекшись от перешептываний с Розой. Она вздернула подбородок, и по ее лицу скользнула неприятная для Гермионы улыбка — нехорошая, липко гаденькая. — И Статут…       — Ро, — строго остановил ее Джордж, — мы не начинаем такие разговоры за столом, уже сотню раз говорил.       Она лишь хмыкнула, отбросила темную прядь волос за спину и мельком взглянула на Розу. Когда Рон мягко накрыл руку Гермионы своей под столом, она заметила, что сжимает подол своего платья.       — В чем она не права, дядя Джордж? — сказала Роза с этой неузнаваемой для Гермионы манерой — так не должна была говорить ее дочь. — По-моему, всем за этим столом очевидно, что прогресс не остановить. Что мешает провести дедушке интернет, чтобы он смотрел, что захочется?       — Ничего не мешает, — поддержала ее Роксана. — Если бы не закостенелые правила, которые мы все обязаны соблюдать, даже если они давно сгнили изнутри.       За столом повисло тягостное молчание. Даже Джеймс перестал жевать. Молли замерла с очередным блюдом в руках, а Артур с беспокойством перевел взгляд с внучки на Гермиону.       Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была не просто дерзость. Это был вызов, брошенный прямо ей, Министру магии, не тете. И, хуже того, в словах Роксаны звенело эхо слов Розы. Вернее, наоборот, Гермиона не верила, что ее дочь пришла к такому сама, она лишь убедилась теперь, что это Роксана остро чувствовала, какими путями проталкивать свой радикализм.       — Статут о секретности, — медленно начала Гермиона, и ее голос прозвучал слишком официально даже для ее собственных ушей, — не «сгнивший» закон, Роксана. Это основа нашего выживания. Основа безопасности.       — Выживания? — Роза встряла мгновенно, светлые щеки покрылись алыми пятнами, у губ заломилась морщинка, как от отвращения. Как у Гермионы. — От маглов? От тех, кого мы столетиями обманывали и от которых прятались? Тех, чьи технологии мы теперь так хотим использовать, но не можем из-за глупых бумажек? Ты сама говорила, что времена изменились.       — Я говорила, что мы должны меняться осторожно и разумно, — голос Гермионы дрогнул, и она тут же возненавидела эту слабость. — А не ломать все подряд. Интернет в каждом доме — это не просто провода, это окно между мирами для миллионов. Окно, которое мы пока не в силах контролировать.       — А зачем контролировать? — Роксана откинулась на спинку стула, ее взгляд скользнул по взрослым. Джинни сжала губы, а Джордж пристально смотрел на дочь, но «строгий отцовский взгляд» теперь не работал. — Может, пора перестать жить в страхе и начать жить в реальном мире? В едином мире. Ваши же реформы, тетя Гермиона, все равно ведут к этому. Просто вы искусственно тормозите прогресс, потому что боитесь, что процесс выйдет из-под контроля Министерства.       — Это не вопрос страха, — сказал Гарри, проглотив свое вино. Он отставил бокал и посмотрел на девочек серьезным, начальственным взглядом, которым, должно быть, усмирял непокорных авроров. — Это вопрос порядка. Мы в Отделе видим, что происходит, когда маглы случайно сталкиваются с магией. Паника, травмы, сокрытие следов. Масштабируй это на уровень глобальной сети? Последствия будут катастрофическими, девочки.       — Значит, надо готовить не магическое сообщество, а маглов! — выпалила Роза и нахмурилась так, будто кипела изнутри. Гермиона не знала, как давно ее дочь стала такой — взрывной, опасной, эмоциональной. — Образовывать, интегрировать, выходить с ними на контакт, а не держать в неведении, как несмышленых детей.       — Роза Грейнджер-Уизли, — тихо, но с ледяной сталью в голосе произнес Рон. Он все еще держал руку Гермионы под столом. — Хватит. Это семейный ужин, а не заседание Визенгамота.       Роза умолкла после краткого «Ну, папа…», оборванного его взглядом, но Роксана подхватила за нее:       — Вы просто боитесь, что даже дедушка захочет интеграции, если получит открытый доступ к их миру. Вы вводите квоты, повышаете инклюзивность, даете маглорожденным то, что было у них отнято на протяжении многих веков — я это ценю, безусловно. Но вы, очевидно, боитесь сделать шаг дальше. Я понимаю, что это не пяти минут дело, но дорога в этом направлении — самый правильный и рациональный вариант. Статут устарел и это неоспоримый факт.       Перси, откашлявшись, поправил очки:       — Статут о секретности — это краеугольный камень нашего выживания, Роксана, — сказал он своим ровным, казенным тоном, который, как знала Гермиона, он включал, когда хотел дистанцироваться. — Его пересмотр — процесс исключительно сложный и…       — И ни к чему не ведущий, — парировала Роксана. Ее глаза горели холодным огнем, она сидела прямо, смотрела прямо, говорила прямо, будто была на равных. — Разговоры о его пересмотре ведутся уже с двадцать лет. И что? Маглы запускают ракеты к Марсу, а мы все еще спорим, можно ли провести в частный дом волшебника кабельное, чтобы не нарушить пункт… какой-то там.       — Это не просто «какой-то там пункт», — голос Гермионы прозвучал резче, чем она планировала. Она вынула руку из-под ладони Рона. — Это защита. Для нас и для них. Каждый раз, когда мы делали шаг навстречу, находились те, кто использовал это во зло. Память о войне — не абстракция, Роксана. Твой отец, твои дяди, тети — вся твоя семья помнит. И мы не можем просто взять и…       Роксана и ее перебила, будто всякое уважение вдруг растаяло, и племянница стала одной из склочных советниц:       — Вы боитесь — и точка. И каждый раз сводите все к этой своей войне, — она показала кавычки на слове «война». — Давно пора отпустить или, как минимум, понять, что для нас это пустой звук, а не аргумент. Ну. серьезно. Вы хоть понимаете, что ваши дети этой войны в глаза не видели? Понимаете, что нам все равно, и давно пора идти дальше, ведь время не стоит на месте? Каждый раз, как собираемся вместе, я только и слышу, что «война, война, война…».       Тишина, наступившая после этих слов, была густой и неловкой. Джеймс в конце концов все-таки подавился едой, Альбус замер, будто окоченел, вперив взгляд в тарелку. Все взрослые теперь растерялись, потому что девочки пошли на прямой конфликт, тронули самую острую тему.       Джордж медленно положил вилку. Его лицо, обычно оживленное шуткой, стало совсем каменным.       — Роксана, прекрати немедленно. Выйди из-за стола, подыши и подумай, что вообще говоришь, — голос Джорджа звучал непривычно низко и ровно. В его глазах мелькнуло нечто большее, чем гнев — что-то вроде паники, будто он увидел в дочери незнакомца.       Но Роксана не встала. Она лишь отодвинула полную тарелку и скрестила руки на груди, бросив отцу вызов.       – Я думаю. И думаю я ясно. А вы все — нет. Вы застряли. Все вы. В своих воспоминаниях, в своих страхах. Вам удобнее жить в мире, где можно десятилетиями делать вид, что меняетесь, но на самом деле просто… перекладывать бумажки.       Плечи Розы были напряжены, а пальцы белели, сжимая салфетку с аккуратной вышивкой. Гермиона видела, как в ней борются стыд, страх и та самая ярость, которую в нее вложила Роксана.       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, Роксана, — тихо сказала Джинни. В ее голосе не было гнева, только ласковая, почти материнская просьба — так она говорила с Лили. — Ты не видела того, что видели мы, и слава Мерлину, что так. Это не «пустой звук», дорогая, но шрамы. И они болят, как бы нам ни хотелось иного. Мы бы, может, и рады были забыть, но для вашего блага, лучше всем нам это помнить, чтобы такого не было впредь.       — А наши шрамы вас не волнуют? — вдруг вырвалось у Розы. Она хлопнула ладонью по столу так, что приборы звякнули. Подняла голову, и ее глаза, такие родные, теперь были полны бурлящей ненависти. Не к Джинни. Она смотрела прямо на Гермиону и только на нее. — Шрамы от того, что мама всегда где-то там, на своей «важной работе», спасает мир от невидимой угрозы, а не дома? Шрамы от того, что мы, твои дети, всегда на втором месте? Папа смирился. Он всегда на втором месте после твоей политики, твоих реформ, твоего великого дела. И я должна? Стать такой же удобной, как он? Молчать и улыбаться, пока ты меняешь законы для всех, кроме своей собственной семьи? Мнение эльфов и стариков важнее дочери, а?       Эти слова повисли в воздухе, острее любого ножа. Рон вздрогнул, словно его ударили. Он опустил глаза, и его рука, лежавшая на столе, медленно сжалась в кулак. Гермиона почувствовала, как мир вокруг нее сузился до лица дочери. Все остальное — стол, семья, гостиная — поплыло, потеряло очертания. Осталась только эта боль, холодная и точная, вонзившаяся прямо в самое уязвимое место, в ту самую вину, которую она годами пыталась заглушить работой.       — Роза… — начала она, но голос отказал.       — Нет, мама. Ты все время говоришь о прогрессе, о будущем, о новом мире. А сама построила свой мир так, что в нем нет места для меня. Разве что на задворках. Как и для папы. И для Хуго. И знаешь что? Мне надоело быть твоим «пунктом вторым» в списке дел. Роксана права, когда говорит, что вы все неправы. Вы цепляетесь за старое, потому что боитесь, что в новом вам не найдется места. Что вас, героев войны, отодвинут в сторону те, кто не хочет жить в прошлом. И не зря боитесь, я скажу! Потому что так и будет.       — Роза, это нечестно, — спокойно сказал Гарри. Его зеленые глаза смотрели на племянницу с упреком. — Твоя мама…       Она резко встала, отодвинув стул с противным скрипом. Он упал за ее спиной, и Альбус вздрогнул, все так же делая вид, что его здесь не существует.       — Волшебники должны жить совместно с маглами. Не отдельно, не прячась, не воруя у них технологии тайком. А вместе. И если для этого нужно сжечь ваши драгоценные бумажки и ваши священные воспоминания — значит, так тому и быть. За этим столом будущего нет. Здесь есть только музей и его смотрители.       Роксана поднялась медленно, ее лицо и взгляд были спокойны, подбородок высоко вздернут. Она достигла того, чего хотела: не просто поссориться, а расколоть, обнажить самые глубокие трещины, зажечь свое пламя там, где, как оказалось, были лишь руины. Гермиона заметила, что губы Роксаны были напряжены в уголках так, будто она пыталась не рассмеяться. Она добилась своего и теперь кивнула Розе:       — Вы все неправы, — сказала Роксана, бросив надменный взгляд на взрослых. — Вы просто боитесь потерять контроль. Над миром. Над нами…       Она оборвала себя на полуслове, когда заметила, блеск в глазах Розы. И Гермиона заметила, ей захотелось… Девочки повернулись и вышли, не оглядываясь. Хлопнула входная дверь. В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание Молли, прижавшей одну руку к груди и сжимающей второй плечо Джеймса, и тихий кашель Артура.       Гермиона сидела неподвижно. Она чувствовала на себе взгляды: сочувствующий взгляд Гарри, усталый — Перси, растерянный — Джеймса. Взгляды Джинни, Одри и Молли были полны вины и жалости. Но хуже всего было то, что Рон на нее не смотрел. Он смотрел в пустоту перед собой, и в его глазах, таких обычно ясных и добрых, была пустота и тихая, привычная боль. Боль, которую он, оказывается, все эти годы носил в себе, и которую она, слепая и самоуверенная, отказывалась видеть.       Она хотела изменить весь магический мир. А не смогла понять и спасти тот маленький мир, что был у нее дома. И теперь он лежал в руинах, разбитый вдребезги ее же дочерью и племянницей, которые просто озвучили ту правду, на которую она так упорно закрывала глаза.       Она поднялась, не в силах вынести это больше.       – Простите, — спешно прошептала она, обращаясь в никуда, и вышла в уборную, оставив за спиной тепло семейного ужина и ледяной осколок правды.       Она умылась, руки дрожали над раковиной, дыхание сбилось. В зеркале увидела, как сильно покраснели ее глаза. И в груди защемило так, что она сжала на ней ткань платья, в попытке унять острую боль и презрение к самой себе.       Окно уборной выходило на задний двор. Взгляд Гермионы зацепился за два силуэта в отдаленном уголке сада, в сгущающихся сумерках: Роза, обхватившая себя руками, и Роксана, что-то говорящая ей привычно настойчиво и спокойно.       Она думала о том, где упустила тот момент, когда ее маленькая Роза, любившая слушать перед сном сказки и боровшаяся за права домашних эльфов вместе с мамой, превратилась в ведомую куклу в руках радикализировавшейся сестры.       «Я все упустила», — эхом отозвалось в ее голове. И на этот раз это была уже не вопрос, а приговор. И Гермионе вдруг стало до ужаса страшно. Не за магический мир, а за то, что она уже проиграла важнейшую из войн — за свою дочь. И времени, чтобы все исправить, у нее, возможно, уже не было.       Вернувшись за стол, Гермиона едва притронулась к еде. Разговор затих, превратившись в обмен короткими, осторожными фразами о нейтральном: о предстоящем матче «Холихедских Гарпий», о том, как Одри удается сохранять розы такими пышными до осени. Каждое слово звучало фальшиво и гулко отзывалось в звенящей пустоте, оставленной уходом девочек. Даже Джеймс жевал теперь тихо и сосредоточенно, лишь изредка бросая встревоженные взгляды на отца и на тетю.       Альбус поднялся первым, пробормотав что-то невнятное об усталости и делах, и исчез, растворившись в камине еще до того, как Одри успела предложить десерт. Его уход, тихий и предсказуемый, стал последней точкой в разрушенной семейной встрече.       Молли пыталась оживить атмосферу, суетливо разнося пудинг, но ее усилия разбивались о каменные лица и напряженные речи. Вскоре движение за столом замерло. Одри и Рон встали первыми, принявшись бесшумно собирать тарелки. Молли, вздохнув, присоединилась к ним.       — Что ж, — сказал Артур, отодвигая стул, — кажется, мой внук хотел прокатить меня на своей… Как ее, Джеймс? Ауди, да?       — Ого, когда это? — усмехнулся Джеймс и поднялся вслед за дедушкой. — Чур, на мою музыку не жаловаться. За флешкой и обратно.       Он сам заработал на магловскую машину — по крайней мере, сам Джеймс так думал — Гарри постарался — и вместе с Артуром уже год как пересобирал ее, чтобы сделать похожей по функционалу на Фордик. Гермиона не понимала для чего ему это, но такие увлечения определенно считала более безопасными, чем увлечения Розы и Роксаны. Молли принялась театрально ругаться на мужа за то, что тянет Джеймса кататься в ночь.       — Дядя Джордж, вы с нами? — целуя бабушку в щеку, предложил Джеймс. Гермиона заметила, что Джинни взглянула на нее.       — Я с вами, — сказала она, — мы еще не все косточки Гарпиям перемыли.       — Да ну, ма-а-ам, — притворно расстроился Джеймс, за что получил от Джинни такой же притворный подзатыльник. — Сейчас я из-за вашей болтовни должен буду музыку выключить. Ну даете.       Гермиона, Гарри и Перси остались сидеть за почти опустевшим столом, среди крошек и смятых салфеток. Тишина между ними была уже иного рода — не неловкая, а тяжелая рабочая.       — У меня есть выдержанный огневиски, — сообщил им Перси. Тут же в арке гостиной возникла Одри и отлевитировала к ним стаканы для крепкого.       Это было ничем иным, как приглашением в его кабинет. Гермиона ухватилась за эту возможность, как за спасательный круг — если прежде ей хотелось хоть на миг перестать думать о работе, то теперь она больше всего желала не вспоминать о разговоре с дочерью, даже если пришлось бы работать всю ночь.       Втроем они поднялись на второй этаж.       — Аврорша… — начала Гермиона, но Гарри покачал головой, указывая на стену на площадке лестницы.       — Здесь. По показаниям бой завязался еще на втором этаже — она только поднималась, когда встретилась с ним. Нам следует пересмотреть регламенты, — сказал он. — Ее можно было спасти, если бы в приоритете не стояла погоня. А так… Вышло, как вышло: и темного не поймали, и сотрудника лишились.       — Мне бы не хотелось разговоров об этом в моем доме, — вскользь сказал Перси, который шел впереди. Гермиона понимала его чувства, но все-таки переспросила:       — Темного? Я слышала, что дуэль была «приличной».       Они вошли в кабинет Перси. Она бывала тут пару раз прежде, но теперь все выглядело иначе — ремонт пошел на пользу, как и в кухне. Хотя узнаваемая черта Перси никуда не делась — педантичный порядок. Он взмахнул палочкой, стаканы осели на столе, открылся один из шкафов под книжными полками, где ровным рядом стояли четыре нетронутые бутылки, и выбрал одну. Стаканы наполнялись, пока Перси разместился за столом, Гермиона у подоконника и Гарри в винтажном кресле.       — Эх, когда уже отчеты и сведения будут доходить сразу? — риторически вздохнул Гарри. — Связи с этим Орденом…       — Фатума, — напомнила она.       — Вот. Связи с ними у Грин не нашли, но она утверждает, что ее шантажировали и заставили участвовать против воли. А кто — неизвестно, — Гарри подался вперед, упер локти в колени и добавил: — Не хочу плодить слухи, но между нами могу поделиться. Легилимент, который вел допрос, сообщил в отчете, что ее пытали круцио. Представьте себе, чуть ли ни в ее собственном доме.       Гермиона вздрогнула, заметила, как напряглось лицо Перси. Все трое взяли стаканы, но она так и не сделала глоток — не смогла себя заставить.       — Шестой отряд занимается поисками, — продолжил Гарри. — Сами знаете, как все может затянуться: пока оформят отчеты, пока договорятся с Отделом Тайн, пока получат одобрение… Потом еще и в СМИ лицо того волшебника нужно проталкивать, а там другие одобрения. Короче говоря, приличные сроки складываются, как бы я не старался ускорить. К слову, раз уж подняли эту тему, Перси, может, расскажешь о том, что украдено? А то мои ребята, как слепые котята, никаких наводок, кроме слов Грин, которой я лично не верю совершенно.       Перси надулся и поджал губы. Гермиона и знать не знала, что он что-то скрывает от аврората, от Гарри. Ему же весь дом вверх дном перевернули. А насчет Грин… Обе девочки как-то в ней отзывались — хотя такая формулировка смущала. Гермиона совсем не разделяла позицию Гарри, скорее придерживалась абсолютно противоположной.       Возможно, это было глупо и необдуманно, что Гермиона помогла Авалин устроиться в ОМП, но и тогда это казалось правильным. Детям Пожирателей и без того неслабо досталось за грехи их родителей, и даже теперь, почти через двадцать восемь лет, доставалось. И Гермиона, когда увидела ошарашенную, вороватую Авалин в своем кабинете, решила, что лучше не плодить обид в обществе, что лучше самой найти место для «ненадежных», чем позже столкнуться с тем, что они выберут темную сторону и встанут на путь неоправданной мести.       Меньше недели прошло с разговора с Авалин, когда та была серьезно расстроена тем, в чем ей довелось поучаствовать, плакала, жалела о том, как все обернулось. А теперь, когда Гарри упомянул запрещенное проклятие, Гермиона лишь убедилась в том, что была права, когда сделала так, чтобы суд над Авалин отменили, чтобы обошлись одним лишь увольнением. У нее и мысли не возникало о том, чтобы решить, что Авалин могла лгать ей, участвовать в таком добровольно, слишком много лет и разговоров было пройдено.       «А, если имело место Круцио, — подумала Гермиона, не озвучивая предположений вслух, — то кто может дать гарантию, что не присутствовало и Империо?».       — Это дурно, — только и смогла выдохнуть она и сделала глоток из стакана. Огневиски обожгло горло и тепло разлилось по груди. — Не думала, что это опять начнется.       — А как же иначе? — Гарри откинулся в кресле. — Хотя, да, на этой неделе все будто с ума посходили: сперва здесь, потом очередной поджог архива в Бирмингеме, дальше инцидент в Эксмуре. Все этот Орден, а мы никак его…       — Ты не прав, Гарри, — Гермиона покачала головой. — Пророк списывает все на Орден Фатума, но вы оба… пожалуйста, не говорите, что верите в это. Сколько раз я просила издательства не распускать сплетни — все, как об стену горох, хоть самой иди и переписывай за них. Не Орден это делает, я настаиваю. Они приличные люди, хоть и выражаются в своих лозунгах… неоднозначно, но на террор не пойдут.       — Я не верю, — Гарри развел руками, — я вижу. Прости, но я не слепой: с тех пор, как о нем стало слышно, работы прибавилось. Стоило тебе занять должность, как зазвучали их голоса, стали перепечатываться их статьи, среди сотрудников начались обсуждения, по всей стране повысился уровень преступности… Одни архивы чего стоят? Этот уже пятый за последние три года, а мы так и не знаем, кто и для чего это начал. Может, это и мое упущение, но мы делаем все возможное. Я скажу прямо: оппозицию надо давить, пока они не довели до чего-недоброго.       Эта оппозиция не была подконтрольной, но Гермиона не сомневалась ни на миг в том, что они действуют лишь в рамках закона, исключая поджоги, которые, на самом деле, мог совершить, кто угодно. Пока тайно, подпольно, без прямой конфронтации с Министерством на его поле, но Орден Фатума не являлся террористической группировкой, и в своих наивных программах его члены насилие осуждали. У Гермионы не было причин считать, что те, кто вполне мог стать для нее инструментом и союзником на пути к разделению власти, как полагается демократиям, решились бы на подрывную деятельность и обратили все свои политические старания в прах.       — Я считаю, что следует повременить с беспочвенными обвинениями, потому что это мог сделать, буквально, кто угодно. Плюрализм мнений — основа прогрессивного общества. Этот Орден может нам не нравиться, но звать их корнем всех наших проблем — самый простой выход, который ведет в тупик, даже в регресс. К тому же, девочки… — Гермиона замерла и не смогла продолжить, будто в горле встал ком из слов.       — Девочки — новое поколение идеологов, — пожав плечом, сказал Перси. — Не думаю, что инцидент в Эксмуре — их рук дело, но, наверняка, рук тех, кто придерживается схожей с ними системы взглядов. Не Ордена, в самом деле. Быть может, они же и жгут архивы? Это было бы логично, учитывая то, что сказала сегодня Ро.       Гермиона прикусила губу.       — Я виновата, — сказала она, покачивая огневиски в стакане. — Должно быть, мы и вправду поторопились с реформами или… Я даже не знаю, что хуже: что мы поспешили и спровоцировали это, или что девочки правы.       Гермиона считала теперь, что идеология открытости стала продуктом той самой среды, которую она отчасти и создала. Открытые обсуждения политики Министерства, образование для маглорожденных, дискуссии о будущем… Гермиона сама сеяла семена критического мышления. И теперь сама же удивлялась, что они проросли не теми ростками, каких она ждала.       — Нормально все сделано, — сказал Гарри, потирая пальцами лоб, там где был шрам. Гермиона поймала себя на мысли, что давно такого за ним не замечала. — Это радикальный максимализм, приправленный подростковым бунтом и… обидой. В случае Розы — глубокой личной обидой. Они не предлагают решения. Они предлагают разрушение системы с верой в то, что на пепелище автоматически вырастет что-то лучшее. Они не учитывают инерцию общества, страх, корысть… человеческий фактор, в конце концов.       — Они учитывают. Они просто презирают его. Для них наш «человеческий фактор» — это трусость и косность. И в чем-то… — Гермиона замерла, проглатывая комок в горле, — в чем-то они правы. Мы действительно боимся. Я боюсь.       Признание, вырвавшееся наружу, повисло в воздухе. Гарри перевел взгляд на нее, его лицо смягчилось.       — Все боятся, Гермиона. Бояться — не значит быть неправым. Это значит понимать цену ошибки. Та война… — он запнулся, избегая того самого слова, которое так цинично обесценила Роксана, — все те события показали, к чему ведет раскол и ненависть. Сейчас мы пытаемся построить хрупкий мост. А они хотят взорвать оба берега, веря, что это все исправит.       Но Гермиона уже не смогла вернуться к собранности:       — Роза… она сказала ужасные вещи. Но самое ужасное в них то, что они правдивы. Я поставила ее на второе место. Я поставила на второе место Рона. Я была так одержима построением лучшего мира для всех, что разрушила свой собственный.       — Ты не разрушила, — твердо сказал Гарри. — Семья Уизли переживет и не такое. А Рон… Рон взрослый человек. Он сделал свой выбор — быть с тобой, поддерживать тебя. Это не делает твою слепоту к его чувствам правильной, но и не делает его несчастной жертвой. Просто нужно немного поработать над этим.       — Но у меня не осталось времени на эту работу, Гарри! — голос Гермионы сорвался. — В том-то и вся проблема! Каждый день — это кризис в Министерстве, давление со стороны Консервативного крыла Визенгамота, протесты, бумаги, отчеты… А дома — молчание мужа, который ради меня старается, и дочь, которая видит во мне врага. И я не знаю, как все это совместить. Я не знаю, как быть Министром и… матерью. Женой.       Она умолкла, понимая, что перебарщивает. Даже в компании друзей ей теперь казалось дикостью заводить такие разговоры. Перси наблюдал за ней с типичной для него аналитической отстраненностью, но в его взгляде не было осуждения.       — Интересный парадокс, — сказал он. — Ты, возможно, самый рациональный и эффективный Министр за последние десятилетия. Ты управляешь сложнейшей системой. Но система под названием «семья Гермионы Грейнджер-Уизли» дала сбой, и ты не смогла применить к ней те же принципы управления: анализ рисков, распределение ресурсов… в данном случае, твоего времени и внимания.       — Семья — не Министерство, Перси, — устало сказал Гарри.       — Согласен. Но принцип приоритезации — универсален. Ты, Гермиона, всегда ставила на первое место самый масштабный, самый сложный проект. Раньше это была война. Потом — реформы. А семья… семья была тем, что должно было «просто работать» само по себе, фоном.       Его слова, безжалостно точные, ранили. Она лишь кивнула, не в силах отрицать.       — И что же мне теперь делать? Уйти с поста? — едва слышно проговорила она вслух то, что давно вертелось в уме. Слабость.       — Нет, — Гарри покачал головой. — Ты нужна там. Реальная угроза сейчас — не в радикальных речах Роксаны за столом. Угроза в том, что такие, как она, перестанут говорить и начнут действовать вне рамок и вне закона. Нам нужен кто-то наверху, кто понимает какую пропасть они хотят перепрыгнуть. Кто сможет предложить не стену, а контролируемые ворота в тот самый новый мир. С сохранением старого.       Перси поддержал кивком.       — Гарри прав. Твой уход будет воспринят как победа самых консервативных сил, которые просто закрутят гайки. Или хуже — эта твоя оппозиция поднимет голову и перейдет в наступление. Это все вызовет еще большую волну радикализма среди молодежи. Ты должна остаться. Но, возможно, тебе следует делегировать? Пересмотреть свои приоритеты не как Министр, а как Гермиона.       Она прикрыла глаза. Перед ней стояли не абстрактные советы, а конкретная, невыполнимая с ее точки зрения задача. Отложить папку с законопроектом и пойти пить чай с дочерью, которая, возможно, снова перейдет на крик. Не дорабатывать речь для Визенгамота, а спросить Рона, как прошел его день в магазине, и действительно выслушать ответ. Она этого не уме…       Чаще всего Авалин приходила за сестрой, но, поскольку у Морриган работы было ничуть не меньше, чем у самой Гермионы, она находила темы для того, чтобы вести беседы с Министром. И Гермиона не была против — это казалось ей необходимой превентивной мерой: поддерживать сирот, детей Пожирателей, чтобы они не выросли во что-то ужасное и непоправимое. И они не выросли. Если Морриган сама тянулась к должности, к ответственности, к соблюдению правил и норм, то Авалин стала сносным членом общества усилиями Гермионы. Она пожалела девочку, дала ей работу, беседы о правильном и неправильном, поддержку…       В голове Гермионы щелкнуло — она смогла помочь чужому ребенку мягкой силой, поддержкой, этим простым «выслушать», а свою дочку упустила. Она провела ладонью по лицу, точно могла сбросить напряжение, и перевела тему — это было легче, чем говорить о личном:       — Так что что там в Эксмуре?       Гарри вздохнул.       — Массовая вспышка памяти. Целая деревня маглов почти неделю жила в уверенности, что у них по соседству существует школа волшебства. Что их сосед — огнедышащий дракон в человеческом обличье, который каждую ночь что-нибудь поджигает. Полный абсурд, но настолько устойчивый, что пришлось задействовать полтора десятка невыразимцев и маркоборцев. Источник — группа молодых волшебников. Устроили «перформанс». Называли это «просвещением». Еще не нашли.       — Почему, Гермиона, ты не в курсе? — спросил Перси, он медленно прокручивал стакан на столе двумя пальцами. — Может, ты еще и о маховиках не знаешь? Что с моими отрядами, Гарри, раз пришлось к слову?       — Я еще не дошла до отчетов об этом… Что? Маховики?       Перси перевел взгляд на нее, приподняв брови.       — Я тебе одной из первых отчет посылал.       — Ничего не получала.       — Мерлин, когда уже почту поправим? — вздохнул Гарри.       — Что за дело такое?       Перси рассказал ей, что Энвинир засек новый Маховик, что он отправил группы, вернее, попытался отправить, но авроров не хватает, ведь ему предоставили только срочные группы. И что он пока понятия не имеет, что именно произошло, и кто нарушитель.       — И что? В первый раз что ли? — Гермиона повела плечом и взглянула в потолок. Это были мелкие проблемы одного из дальних отделов Министерства, совсем не срочные в ее глазах, не требующие ее вмешательства. — Так говоришь, будто конец света.       — Не конец, но… — Перси почесал затылок. — Нарушение же. Не будем закрывать глаза на это. Тем более, что сигнал многим сильнее разрешенных. Займись моим запросом, как приоритетным, добавь мне людей, — попросил Перси у Гарри. — Спать не могу, хочу разобраться с этим. Не люблю незакрытые вопросы.       — Постараюсь, — кивнул Гарри, устраиваясь в кресле удобнее. — Но, будь я на твоем месте, поменьше бы нервничал о таких мелочах. Какая угроза от одного маховика теперь? Явно меньшая, чем от убийцы авроров и от террористических актов.       — Я бы так не сказал. Если доработка серьезная, то и несколько десятков лет осилит.       — Мы изловили всех самых отпетых Пожирателей, — сказала Гермиона, знала, что Перси любитель поднимать шум из ничего. — Кому, кроме них, Он нужен то теперь? Орден в программах не упоминает его, они не наследники того движения… А, если и упоминали пару раз, то исключительно, как «дурной пример» автократии, диктатуры, сумасшествия и прочего.       — Мало ли, — Перси пожал плечом. — Нотт до сих пор жив, может, под его руководством кто-то? Или из иностранцев, которые были на его стороне? Мы же не знаем, отловили ли там всех. Еще Малфои, Паркинсоны, Гринграссы… Понимаю, что большинство не виновны и прошли реабилитацию, но, опять же, — мало ли.       Гермиона подумала об Авалин теперь. Так хотелось ее защитить… Но припомнился день, когда она застала девушку в своем кабинете. Авалин не отрицала вину, вполне искренне созналась, что делает и для чего, а потом, спустя множество личных встреч у Гермионы наконец вышло отговорить ее от попыток спасать отца. И Авалин в самом деле перестала ввязываться в неприятности. Работа привела девушку, готовую вот-вот сорваться в преступность и пройти по стопам семьи, к самой нормальной и приличной жизни. И Гермионе думалось, что она избавила мир от одного из последствий войны, что спасла еще одну невинную жизнь.       А теперь в голове сама собой, против воли, поселилась нелепая мысль о том, что Авалин могла ввязаться в неприятности с Маховиками вновь. Видимых причин этому не нашлось, Гермина отогнала эту мысль куда подальше, но все равно было волнительно: какова вероятность ошибки?       Могла бы сказать о своих подозрениях вслух сейчас, Гарри наверняка все проверил бы еще раз, подтвердил ее невиновность. Но Гермиона заткнула свой собственный рот и не обронила ни слова. Потому что многим страшнее было то, что расследование не снимет вину с Грин, но подтвердит все самые худшие подозрения. Подтвердит, что и здесь Гермиона совершила непростительную ошибку.       Когда бутылка за обсуждением насущных проблем опустела, Гермиона вышла на крыльцо и вдохнула свежий вечерний воздух. Травы в саду пахли легче, чем прежде, уже не нагретые солнцем. Она остановилась у ступеней и тихо вздохнула, обняв себя. Этот вечер… Все навалилось на нее тяжким грузом. Она твердила самой себе, что следует собраться, взять себя в руки, и завтра продолжать борьбу, как и всегда.       Только у нее не вышло собраться. Сперва дрогнуло дыхание, и она его задержала, пытаясь остановиться, но слезы все же сошли из глаз. Они застелили собою высокое звездное небо, такое же холодное, как камень в груди Гермионы заменивший сегодня сердце.       Нахлынуло отвратительное отчаяние. Думалось, рухнуло все — дела Министерства выходили из-под контроля, всевозможные ордены, сообщества, бесконечные проблемы, Роза… В тот миг, как мысли Гермионы метнулись к Рону — молчаливо несчастному Рону, любящему и отдающему всего себя этой любви без остатка, — она ощутила мягкое, горячее прикосновение к плечу из-за спины.       Она выпрямилась, попыталась утереть слезы, но Рон поймал ее руку и потянул на себя. Их взгляды встретились — ее заплаканный, его теплый, как и всегда прежде. Будто ничего и не было.       Рон ничего не сказал, только обнял ее, накрепко прижал к груди и погладил по волосам. Гермиона не стала сопротивляться, сил не было и желания. Она прикрыла глаза и вслушалась в мерный стук его сердца.       Он любил ее — такая мысль настигла ее сейчас. Любил, и этой любви хватало им двоим, их детям, всей семье. Этой любви было достаточно для того, чтобы камень в груди оттаял, и ее сердце забилось тоже, в унисон его.       И стало легче. Намного легче, будто с плеч, хотя бы на один короткий миг, упал весь груз.

II

Три Метлы, Хогсмид

2025, сентябрь

      Вечерами в баре собиралось немало людей, и поднимался гул из болтовни и звона посуды. Скрывая лицо чарами, Том последние несколько дней то и дело сидел то в углу на первом этаже, то у самой лестницы на втором и на часы растягивал одну кружку пива, наблюдая.       В четверг наладил контакт с группой студентов, которая не слабо отличалась от тех, что Том запомнил в своем времени. Они красили волосы, лица, носили пирсинг, магловскую одежду вместо формы… Впрочем, их общительность и интерес к путешественнику из другой страны (спасибо, Малфою и Блэку за уроки французского) послужили ему на пользу — удалось собрать пару волос.       Теперь же — туманным субботним вечером — Том ждал, что хотя бы кто-то из профессоров явится сюда на отдых. Хотелось проникнуть в Хогвартс и в кабинет нынешнего директора с наименьшими усилиями, а для того волос преподавателя пришелся бы очень кстати, а беседа помогла бы разузнать побольше, чем то, что успели рассказать ученики.       Запахи еды, алкоголя, травянисто сигаретного дыма вызывали тошноту. То и дело Том вслушивался в чужие беседы: пустая полемика о политике, завышенных ценах, неподъемных налогах, о ведении быта. Простятские вещи, ни капли не достоверные, и по меньшей мере неинтересные. Время близилось к девяти, когда очередной гость пересек порог Трех Метел.       Полноватый старичок в очках, в колпаке плохо прикрывающем залысину, в пышной полумантии-полухалате неспешно вошел внутрь, опираясь на трость. Взгляд Тома не задержался бы на нем дольше, если бы мужчина не улыбнулся. А он улыбнулся — широко, морщинисто, похоже. В голове Тома вновь все перевернулось — этого человека он запомнил более пышным, более усатым, сильно моложе. Но Горация Слизнорта время не пощадило. Для Тома прошло лишь несколько месяцев с момента их последней встречи, для его профессора — целая жизнь.       И опять это «время». Тома уже рвать тянуло от того, как оно все меняет, как рушит, как ломает. Он хотел быть единственным, кому такое дозволено. Но… Все же сперва стоило одолеть смерть, а дальше уже замахиваться на остальные «законы» бытия.       Профессор Слизнорт его не заметил, едва ли мог разглядеть его под капюшоном и в самом темном углу. Да и узнал ли бы? Его протяжный, ничуть непеременившийся голос разлился по бару приветствием людям у стойки. Смех звучал почти так же, как и раньше, но чуть более уставший, уходящий. А манеры остались те же, движения, мимика, пускай и изуродованные старостью.       Том теперь наблюдал лишь за ним. Гораций много пил, много болтал, хвалился. Его собеседники поступали так же. Только через пару часов компания стариков разошлась, Слизнорт принялся общаться с женщиной за баром. За это время Том проверил, поискал в интернете и убедился, что профессор, скорее всего, все еще преподает. Последняя статья о нем была два года назад — старик возил лучших студентов на Соревнования Зельеваров.       Напугает ли он своего профессора, явившись спустя множество лет? Узнает ли его Гораций? Станет ли сообщать о возвращении “сильнейшего темного волшебника” (Тому определенно нравилось думать о себе в таком ключе, закрывая глаза на финал этого титула)? Том не знал ответов на эти вопросы, но твердо решил — беседе быть. И, если старика не ударит приступ, Том убедит его помочь. Любой ценой.       Он поднялся с насиженного места и поправил рукава толстовки под курткой — все так же носил вещи магла, и одевался совсем не по погоде, чтобы мерзнуть не так сильно. Уже было зашагал к бару, чтобы угостить Слизнорта выпивкой, зайти издалека, подвести его к сотрудничеству, когда в кармане завибрировал телефон.       Том хотел сбросить звонок с неизвестного номера, но что-то подсказало, что лучше ответить. Он поднес телефон к уху и услышал молчание, мертвую тишину, перебиваемую скрежетанием сверчков издали, а потом спустя время протяжный вздох и голос, который он хотел услышать:       — Кхм, Кай… Мистер Эвиг, это Морриган Грин. Простите, что в такой поздний час…       — Рад вас слышать, мисс Грин, — Том улыбнулся — в такой восторг его привел этот звонок. Дела пошли даже лучше, чем он предполагал. — Не стоит извиняться. Чем обязан? Неужели вы передумали насчет моего предложения?       — Пере… — она оборвала себя на полуслове и вздохнула. Он подумал, что знает, как она выглядит сейчас — уставшая, вымотанная, она потерла переносицу и нахмурилась, чтобы не начать ссору. — Омут. Помню, что он вам нужен, но своих слов не возьму назад — ничем не могу помочь. Но…       Она говорила медленно, будто слова приходилось выжимать силой.       — Что «но», мисс Грин? — подтолкнул он и звучал так любезно, как только мог.       — Но ваша помощь пришлась бы впору, — чуть тише сказала она. — Всего раз. И мы вам заплатим. И… забудем. Если вы согласитесь, конечно.       — Моя помощь? Вы хотите, чтобы я поработал на вас за деньги? А как же ваши слова о том, что посторонним рядом с вами места нет? О том, что мне лучше…       — Пожалуйста, не так, — перебила она. Ее голос звучал почти жалко, будто просить его давалось ей непосильным трудом. Это лишь ободрило Тома. — Простите, но, если вы хотите обсудить, нам лучше сделать это потом. Мне стоит рассчитывать на вашу заинтересованность?       — Разумеется.       — Нам нужно войти в Министерство и кое-кого вывести. Без разговоров, только ваша «сила», как вы выразились. И это срочно, — ее речь немного ускорилась, будто его согласие было необходимо ей, как воздух. — Чем раньше вы пребудете, тем лучше. Сейчас же можете?       Том бросил взгляд на Горация. Человек уже век не менял привычек, никуда бы не делся — так он решил. Только если смерть не доберется до старика раньше, чем Том вернется.       — Могу, — сказал он.

III

Министерство Магии, Лондон

2025, сентябрь, немного раньше

      У Морриган болели глаза. Кругом была темная каменная плитка, столы из темного дерева, стеллажи бумаг, освещения не хватало. Она сотню раз жаловалась на это, сотню раз писала запросы заведующим по хозяйству, даже через начальницу пыталась подойти к этому вопросу, но все было зря. Всем было плевать на то, что условия труда были невыносимыми.       Но Морриган железно уперлась в это дело и не собиралась сдавать позиции. Слишком многое стояло на кону, слишком многое уже было сделано для того, чтобы оказаться здесь — в мрачном кабинете подле кабинета Министрессы магии. Почти пять лет напора, жестких фильтров, попыток прорваться туда, где сейчас не предусмотрено мест для таких, как она, и все ради того, чтобы однажды оказаться еще выше. Если не загнется под весом работы.       Очередной доклад об очередном суде. Очередное прошение от мелкого сотрудника о пересмотре очередного мелкого пункта в уставе Министерства. Очередная жалоба на очередного волшебника, который в очередной раз не поставил сотрудников отвечающих за стирание памяти о своем очередном разводе с маглой, что привело к очередной волоките в ОМП и… У Морриган гудела голова.       Все это было не просто глупо, но мелочно. Неужели все они решили, что с такими вопросами им надо к Министрессе? Хуже того, что сама Министресса, давая по два десятка обращений в месяц, ни разу никому не пояснила, что все это бред и излишняя нагрузка на систему. «Хотя, куда уж ей? — брезгливо подумала Морриган. — До нее доходит лишь самое важное, а не весь этот шум».       Как и каждые четыре смены в неделю, так и сегодня Морриган пришлось задержаться. Ее вдохновляла мысль о том, что завтра — наконец-то — ее ждал выходной. Но лишь до тех пор, пока она не вспомнила о том, что документация Ордена тоже требовала внимания.       Хотя к Ордену ее отношение было иным. Да, было так же тяжело, выматывающе, нудно, но духовно личное дело доставляло больше удовлетворения, чем труд на благо ненавистной системы. И творческий подход поддерживался, и не было сотни правил и отчетов об отчетах для отчета.

Коверт-Роуд, Брент, Лондон

2025, сентябрь

      Домой добралась, когда последние лучи солнца уже лизали крыши. Прибрала обувь Авы брошенную прямо у порога, повесила свое пальто в шкаф — подальше от драной куртки сестры, чтобы не перепачкать. Сама Ава нашлась на кухне, она сидела, забросив ноги на стол, и листала тик-токи, как делала это всю неделю с тех самых пор, как лишилась работы. Это раздражало Морриган — она сама тонула в делах, и безделье сестры виделось ей несправедливым. Она решила, что следует подобрать для Авы какое-нибудь задание, чтобы она не спилась окончательно.       — Как дела, amore mio? — спросила она, когда заметила Морриган, но не подняла взгляд от экрана.       — Я в порядке. Ты поела?       — Ага, — Ава только теперь бросила на нее взгляд. По одной лишь ее улыбке Морриган прочла, что последует дальше, и попыталась ретироваться. — Уже звонила ему? Звонила, а?       Морриган встретила эти вопросы спиной. Уже хотела подняться в спальню, когда Ава ее догнала, неаккуратно отодвинула на лестнице и поднялась на две ступеньки выше.       — Не игнорируй меня, — игриво протянула Ава. Эту острую улыбку Морриган знала, как ядовитую. Ничего опасного в ней не было, но и ничего хорошего тоже. — Хочу знать, что ты задумала с Эвигом, потому что, ты уж прости, но имею право знать.       Авалин наклонилась к ее лицу, и Морриган нахмурилась, потому что это был… отцовский взгляд — бешеный, неадекватный, давящий, от которого — Морриган никогда и никому не призналась бы — по спине пробегал холодок.       — Я вас свела. Типа, посредник, знаешь. Я имею право знать.       — Ава, нет, — Морриган покачала головой. — Мои дела — это мои дела. Твои — твои. Ты так и не рассказала, для чего проводишь с ним время, так что никакого «права».       Морриган ясно знала, что сестра не питает теплых чувств к… Ко многим. К большинству. И новое знакомство для нее крайне маловероятно значило что-то иное, чем необходимость. Ава редко делала что-то «просто так», если не считать ее зависимостей. И все это вкупе вело к тому, что Морриган была убеждена — ее сестра что-то задумала.       И этот Эвиг, каким бы привлекательным ни виделся Морриган, был странноват. Окруженный аурой превосходства, возвышенности, яркой уверенностью, обладающий заметной внешностью, но был темной лошадкой. Возник из ниоткуда, неизвестно когда и зачем, и для чего-то привязался сперва к Аве, а потом и к ней.       Он пугал настолько же сильно, насколько вызывал бестолковое желание пригласить его поужинать вместе. Вернее, вдвоем. Морриган всеми силами отталкивала эти мысли. И номер его взяла лишь потому что однажды — нелепым и нечестным казалось убеждать себя в этом, но она старалась — он мог оказаться полезен для дел Ордена, а не для… нее.       — И не расскажу, — Ава уперла руки в бока. — Дела — тайна, не спорю. А вот свидания нет. Это другое, малыш.       — Никаких свиданий, — жестко отрезала Морриган, но ей стало неуютно, как и последние три дня, которые Ава терзала ее вопросами при каждой возможности. — И прекрати это.       — О, не-е-ет, ты не уйдешь, — Ава не дала ей пройти наверх, ухватив за плечи. — Я хочу подробностей. Я серьезно.       — Нет никаких подробностей. И не будет. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Я не понимаю, чего ты ждешь. Я не собираюсь с ним… Ничего не собираюсь. Вчерашние школьники это твоя сфера интереса, не моя.       Ава рассмеялась и шутливо поморщилась.       — Да нет же, он постарше… Ну, кажется. И когда это я школьниками увлекалась?       — Последние полторы недели. Или две? Где ты вообще его отыскала? Для чего возишься?       — Нет, нет, нет. Ты сама сказала: «Не лезем в дела друг друга». Вот и не лезь, имей уважение.       — Имей уважение и пропусти меня. У меня полно дел, — Морриган попыталась обойти Аву еще раз, но вновь ничего не вышло. Ава превосходила ее физически, а применять магию против сестры было бы так же нечестно, как-то, что сейчас делала Ава.       — Ты должна с ним пообщаться, Морри. Я же видела, как ты краснеешь, — она щелкнула Морриган по носу, дразнилась. — Еще и номер его взяла… М-м, давно такого не было.       — Довольно, — Морриган хотела бы, чтобы это звучало, как приказ, но неловкость просочилась в голос. — Хватит. Мне нужно работать.       Лицо Авы омрачилось, она нахмурилась, а потом ее взгляд стал совсем ледяным. Привычным, а не тем театральным, каким его обыкновенно видело общество. Она отпустила плечи Морриган и шагнула в сторону. И, когда Морриган поднималась наверх, чувствовала этот взгляд под лопатками и у основания шеи колючей тяжестью.       Сил хватило лишь на то, чтобы раздеться. Глядя на бардак кругом, Морриган решила, что не мешало бы прибраться, но стопка документов, вынесенных из Министерства за эту неделю, уже клонилась набок, грозя рассыпаться. Она села за работу, считая, что обязательно и приведет комнату в порядок, и отдохнет, и поспит, когда закончит с этим.       Через час-другой она ощутила слабый зуд под кольцом. Не под фамильным, а под тем, что дал ей Мастер. Это работало — как он объяснил — как Темная Метка, призыв Темного Лорда, по какому он так безумно фанател. Морриган его терпеть не могла — Волдеморта, не Мастера. И, когда М заводил разговоры о нем, на личных встречах, она была готова в петлю лезть.       Она потянулась к подоконнику, подтянула к себе складное зеркальце и открыла. Мастер улыбался с той стороны из такого же полумрака, какой царил и в ее спальне.       — Морриган-Морриган, не успела соскучиться? — спросил он, как и всегда. Они встречались каждые выходные — она, М и еще трое спонсоров — главные лица растущей оппозиции. — Вижу, вижу, что отвлекаю, но дело безотлагательное.       — Я поняла, что так, — кивнула она. М не стал бы пользоваться Зеркалом ради шутки, очевидно.       — Собирайся, — сказал он после секундного молчания. — Сейчас же. И молнией к Розье. У нас ЧП.       Морриган поднялась со стула на автомате еще раньше, чем слова Мастера дошли до нее.       — Розье? Что случилось?       — Да, Розье. У него только что вынесли половину поместья и продолжают выносить, так что было бы чудно, милая, если бы ты поспешила и помогла ему.       — Авроры что ли? А я чем помогу?       На Морриган накатила тревожность. Сердце неприятно зашлось в груди, она уставилась в пол. Тысяча мыслей волной цунами прокатилась по разуму, оставив за собой лишь руины. Артефактов у Розье хранилось немного, не было списков участников, не было планов, зато… Он ведь не хранил выписки из банков у себя дома?       — Твою мать, — выдохнула она и бросила зеркало на кровать, чтобы натянуть брюки.       — Мою не трожь, милая, — она была прекрасной женщиной. Палочку не забудь, решайте на месте по обстоятельствам. Даю добро на насилие — переходим на следующий уровень сегодня же, если потребуется.       — Вы… — Морриган схватила Зеркало, чтобы понять не шутит ли он. Не шутил. — У него оборотное есть?       — Есть. Гойл с вами. Давай-давай, — Мастер помахал рукой, как бы подгоняя ее. — Дело первостепенной важности, не тормози.       — Поняла, — кивнула она. Заметила, что руки дрожат сжимая аккуратный серебряный корпус. — Зеркало оставлю дома.       — Помни, что я на тебя полагаюсь, милая. Вперед, — сказал он, и связь оборвалась.       Морриган застыла на миг в тишине комнаты, точно загнанная лань на опушке леса, но заставила себя собраться. Бросила Зеркало в один из ящиков стола, подальше за стопку бумаг, и спешно оделась. Практичной одежды для стычек у нее почти не было, все было рассчитано на офисную работу, на то, чтобы производить впечатление, но нашелся свитер с высоким горлом — самое удобное и неприметное.       Из тайника в ванной комнате она достала пять пакетиков с волосами, собирала их при всяком удобном случае у всех, у кого удавалось в стенах министерства. Неизвестно, кому еще М сообщил о деле, так что Морриган решила взять побольше.       Она спустилась на первый этаж и застала сестру лежащей на ковре в гостиной с телефоном в одной руке и сигаретой в другой. У ноги лежала пустая бутылка, другая была совсем рядом, чтобы не тянуться. Прозрачную кружку Ава использовала, как пепельницу, и Морриган поморщилась, заметив, что она была почти до краев полной окурков.       — Если меня арестуют, сообщишь Мастеру, — сказала она, надеясь, что пьяная сестра не забудет этот разговор. — Слышишь?       Ава обернулась, изогнув бровь, окинула Морриган взглядом и кивнула.       — Куда?       — Дела.       — На свидания в таком виде не ходят, — ухмыльнулась Ава, а Морриган закатила глаза к потолку. — Ты бы хоть переоделась что ли.       — Не смешно.

Резиденция Розье

2025, сентябрь

      Морриган остановилась у одного из каменных столбов высокого забора. На улице давно стемнело, вдали от города были хорошо слышны сверчки. Сквозь кусты и решетку забора она разглядела несколько человек в свете бледных фонарей на широком крыльце с колоннами.       Гойлу пришлось позвонить, чтобы отыскать его в этом мраке. Он был вдвое старше нее, но Морриган заранее понимала, что в этой компании план будет формировать именно она. Грегори, мягко говоря, был обделен интеллектом, Дэвид несерьезен и импульсивен… Все мог бы исправить Огюст Гринграсс — четвертый лидер Ордена — но Морриган решила, что с его травмой он вряд ли вылезет из поместья куда-то помимо собраний.       Грегори отыскала на другой стороне Резиденции, благо что он не полез на рожон. Она взяла его телефон и набрала Розье, чтобы не светиться самой, если вдруг звонок заметят. Гойл был важной частью пробивной силы, финансов в Орден вливал немало, но в ее глазах и в глазах Мастера, как она знала из личных бесед, он был пешкой, какую можно пустить на убой в случае, если их накроют. Чего нельзя было сказать о Розье.       — Мы на месте. Что у вас, Дэвид?       — Кхм, ты очень не вовремя, — ответил он. Морриган решила, что его слушают. — У меня дела ближайшие минут… пятнадцать. Перезвони позже, ладно?       — Ждем. Вас не заберут?       — Нет, не нужно мне вино из Праги. Нашел время для таких вопросов. Говорю же, я занят.       — Поняла.       Розье тут же сбросил звонок, а Морриган предложила Гойлу перейти к южной части Резиденции, чтобы было видно главный вход. Они скрылись за кустами, она наблюдала за тем, как сотрудники Министерства входят и выходят, чтобы аппарировать с коробками в руках, а Гойл топтался на месте, будто и минуту не мог простоять без дела.       — Что будем делать то? — спросил он в конце концов. Шепотом, но даже шепот звучал басисто и громко.       — Скорее всего придется ворваться в Министерство, — Морриган обернулась, чтобы взглянуть на него. Мужчина пинал куст.       Щекочущее чувство в желудке подсказывало, что ничего хорошего ждать не стоило. Когда она вернула внимание на Резиденцию вновь, оказалось, что предчувствие не подвело.       На мраморных ступенях стояли три домовых эльфа с раскрытыми ртами и наблюдали за тем, как их хозяина в домашнем халате и тапочках вытаскивают на дорожку перед домом. Его руки были за спиной, и явно не по его воле. Дэвид бранился, его светлые волосы трепал ветер, а лицо совсем побледнело. Или это лишь подсветка в саду создавала такое впечатление?       Морриган зажала рот рукой, не доверяла самой себе. В ушах услышала стук собственного сердца. В компании двух авроров Розье исчез с подъездной дорожки в один миг, а в груди и голове Морриган образовалась пустота.       Прошло мгновение или пара, она не знала, но ей показалось, что целая вечность наполненная одним лишь звоном в ушах и видом опустевшего вдруг сада.       — Что там? — спросил Гойл за ее спиной. Шепотом, как и прежде. А она заставила себя выпрямиться и включить мозги.       — Мы все решим, — сказала она, скорее себе, чем ему, и достала телефон. Гринграсс ответил на ее звонок почти сразу, должно быть, Мастер предупредил его. Она рассказала, в чем дело, и он не стал ее успокаивать.       — У него все наши финансы. Если узнают, что мы переводим галеоны в фунты в магловские банки, могут выйти на наши счета, а затем на нас самих, — сказал Огюст таким тоном, будто рассуждал о дожде в Лондоне — никаким. — Подумайте, мисс Лестрейндж, соберите людей и сожгите бумаги, которые они вынесли. Розье нас не выдаст, но пергаменты могут. Было бы славно, конечно, если бы вы и его вытащили, но вовсе не обязательно — он будет молчать.       Рот Морриган наполнился кровью — так она искусала губу, — но это было вторично. По мышцам растекся лед, она вздохнула и взяла себя в руки. Стресс давил на виски, но критичность ситуации все-таки повлияла плодотворно — она смогла собраться.       — По вашему мнению, скольких мне следует взять с собой?       — Грегори с вами? Если очень постараетесь, то и вдвоем управитесь. Но я бы предложил взять корм для этих псов. Кого-то, кого не сильно жалко там и оставить. Одного-двух. И хорошо бы стереть память всем, кого встретите.       — Не думаю, что справлюсь.       — Справитесь, — заверил он. — Но, исключительно мое мнение, госпожу Яксли лучше не привлекать. На последних собраниях мы с М усомнились в ее верности. Подумайте о молодых господах, о способных полукровках, быть может, или одаренных маглорожденных из числа тех, что проходили личное обучение.       — Благодарю, мистер Гринграсс. Я разберусь.       Следующему позвонила Дирку Нойману — полукровке из «молодой гвардии» Ордена. Он был чуть старше нее, хуже сдал СОВ и ЖАБА, но уже с четвертого курса практиковал Обливиэйт на студентах. В общем-то большинство выходок Авы и ее компании в школе было сокрыто благодаря нему. В подробности Морриган не углублялась, но он согласился почти сразу, как услышал, что речь идет о «верхушке» Ордена — амбиции и тщеславие толкнули бы его хоть в пасть Венгерской Хвостороги, как она считала.       Но у Дирка был очевидный минус — он был ужасный дуэлянт. Настолько плохой, что даже М отчаялся обучать его Темным Искусствам. И это следовало уравновесить. Конечно же, в ее сознании сразу возник образ того, кто последние дни никак не хотел покидать ее разум, но Морриган от него отмахнулась.       Она позвонила Джею, чтобы спросить не на смене ли он. Нет, он не был. О том, чтобы хоть как-то задействовать его в реальных делах Ордена и речи не шло — сын главы ОМП последний, кто должен был знать хоть что-то. Но теперь он наверняка мог догадаться, учитывая ее вопрос. Так что Морриган для алиби попросила его присмотреть за «перепившей» Авой, пока сама — какой абсурд — «пошла на свидание».       — Не проблема, — сказал он. — Кстати, не знаю, получила ли ты письмо из ОМП, но тетя была не в курсе за ужином: отец завтра утром даст интервью Пророку. Я думаю, о вас скажет. С того инцидента с Авой и архивов он сам не свой. Подумал, вдруг тебе важно знать.       — Спасибо, Джей, — Морриган было совсем не до этой информации, но она была важной. Абсолютно точно. И требовала решения, как можно скорее. Но решения не нашлось. Она молчала, обдумывая, а потом просто выдохнула: — До встречи.       Только сбросив вызов, поняла, что он точно засыпет ее вопросами позже. И о свидании, и том, что так несдержанно показала усталость в своем голосе. Она подумала, что дела совсем плохи, раз все навалилось таким скопом, но заставила себя не раскисать.       Пока вместе с Гойлом шла ко входу в Резиденцию Розье, позвонила еще одному аврору из Ордена — Морфину Булстроуду. И он тоже оказался не на смене, но, услышав о том, чем собирается заняться Морриган, пообещал свериться со списками смен и перезвонить.       — Г-господин Гойл. Госпожа Л-лестрейндж, — поклонился им домовой эльф, когда они поднялись на крыльцо. Самый бракованный из всех, что содержались у Розье. Вечно болезненно зеленый, дрожащий и запинающийся в каждом слове. — Куки рад приветствовать вас в Доме Розье. Хозяина нет, Куки очень жаль.       — Впусти нас в дом, — приказала Морриган, разглядывая двери, стены и окна — все, куда мог дотянуться взгляд, чтобы ничего не упустить.       — Куки должен просить пароль, Госпожа.       — Face à une noble cause, aucun sacrifice n'est trop coûteux.       Домовой эльф огорчился, выпятил нижнюю губу, но все же щелкнул пальцами, и двойная дверь с тихим скрипом отворилась. А за ней и вторая, ведущая из прихожей в роскошный просторный холл. Вдоль стен зажглись огни, отбрасывая блики на мраморный пол. Резиденция Розье выглядела в десятки раз лучше, чем то, что осталось от наследия Лестрейнджей. Тут жили, а не копили пыль.       Морриган заметила второго эльфа, он пытался вернуть портрет одного из многочисленных предков Розье на стену. Он отвлекся на гостей, поклонился, но она перебила приветствие:       — Зовите третьего. Живо.       Грегори обошел ее и заглянул в гостиную, потом в столовую. Обернулся и сообщил:       — Устроили погром. Не пойму, как он это допустил.       — Так было нужно, мистер Гойл. Мы так договаривались. Единственное, что мы думали, что они не найдут главное.       — Может, и не нашли. Я проверю кабинет, — сказал он и поднялся по широкой распашной лестнице.       У ног Морриган собрались трое. Куки, старый эльф с обрубком на месте одной из рук и домовик-женщина. Все трое уставились на нее своими глазами-блюдцами, и все трое были недопустимо недовольны.       — Что авроры вынесли из дома?       — Документы Хозяина Дэвида, Госпожа, — сказал Куки.       — Хозяин был напуган, Госпожа, — добавила эльфийка.       — Хозяину обещали, что его не заберут в тюрьму, если он откроет сейфы. Волшебники знали, где Хозяин хранит бумаги, Госпожа.       — Почему передумали и увели?       — Простите, Госпожа… — заскулил Куки. Все три пары глаз опустились в пол. — Домовики не знают. Волшебники разозлились и передумали.       — Где маленькая Розье? — Морриган вдруг вспомнила о дочери Дэвида. Ей было около пяти, насколько она помнила. Было странно, что ребенка нет дома.       — Хозяйка у бабушки по приказу Хозяина, Госпожа.       — Выходные, — добавил безрукий эльф.       Бабушка у девочки была одна — Макмиллан. Морриган не лезла в личные дела Розье, но М однажды проговорился — или намеренно сообщил, — что Дэвид убил жену, чтобы не мешала ему заниматься делами Ордена. Этот факт был… порочащим. И срок давности преступления еще очень нескоро подойдет к концу. Морриган решила, что связь есть, но с ней еще только предстояло разобраться.       Вскоре перезвонил Булстроуд и сказал, что в ночной смене три отряда. Один дежурил в ОМП — тот, что пострадал первого сентября, — еще один в патруле и по вызовам, и третий занят делом по указу Поттера. Морфин предложил помощь, если его личность скроют и не повторят ситуации с Авой, но Морриган отказала — он был слишком полезен для риска, и явно не был тем, кого можно было оставить позади, если что-то пойдет не так.       Гойл спустился и рассказал, что весь второй этаж тоже перевернут, портреты и гобелены сняты со стен, десятки сейфов Розье — о существовании которых Гойл и не догадывался — выпотрошены и пустуют. Морриган велела эльфам нести «подарок» — наборы для крайних случаев были у всех лидеров Ордена.       Вместе они замешали в зелья волосы, а Морриган почти физически ощущала течение времени — оно утекло сквозь пальцы: авроры и невыразимцы, скорее всего, уже заполняли отчеты и начинали сортировать изъятое, другие заперли Розье в непроницаемой комнате и уже готовились к допросу, давая заключенному время «на подумать». И нужно было действовать прежде, чем среди бумаг нашлось бы что-нибудь не для посторонних глаз. Нужно было действовать прежде, чем их вопросы коснулись причастности Розье к делам Ордена.       Она не верила в то, что Дэвид будет молчать, если его прижмут. Она не верила даже в то, что сама бы смолчала.       Все рушилось, она нервничала, подворачивался желудок. Она терпеть не могла полагаться на кого бы то ни было, но иных путей для возвращения себе достоинства не имела. Никто не имел.       «Делегирование и сегрегация, Морриган, — сказал ей однажды М, — это наше оружие. Если нас подведут — мы будем готовы. Согласна? А, если не подведут, мы станем более эффективными. Все на благо нашему общему делу».