Часть 4

Гермиона с блаженным стоном растянулась на диване, закутавшись в мягчайший плед с вышитыми смешными совами в колпачках — бесценный, абсурдный и такой тёплый подарок от Луны на какой-то праздник. Наконец-то… Наконец-то тишина. В её уютной, маленькой гостиной царил идеальный хаос, который она называла «творческим беспорядком» и который приводил в священный ужас любого посетителя с идеальным порядком в доме: шаткие стопки книг на полу, несколько свитков с недописанными статьями на кофейном столике, чашка с остывшим чаем, забытая ещё с утра, и ноутбук, мерцающий экраном с открытым исследованием о невероятном применении магловской квантовой физики в сложных процессах зельеварения. За окном в свои права медленно, величественно вступал вечер и окрашивал небо над спящим Лондоном в нежные, акварельные сиреневые тона с золотыми прожилками. Гермиона взяла свою большую, любимую кружку, наполненную кофе с кардамоном, и вдохнула его божественный, успокаивающий аромат. Она собиралась заказать через приложение кусочек того самого умопомрачительного вишнёвого торта из кондитерской у больницы — в качестве награды за выживание в эту сумасшедшую смену, — когда магофон настойчиво и требовательно завибрировал, нарушая блаженную тишину. Гермиона тяжело вздохнула и потянулась к устройству, уже готовая увидеть имя дежурного целителя или кого-то из коллег с просьбой о подмене. Но на экране горело «ДМ». Всего две буквы. Две буквы, от которых у неё внутри всегда что-то странно, трепетно ёкало, сжималось и тут же расправлялось, как пружина. Уголки её губ непроизвольно дрогнули в тёплой улыбке, которую она не смогла бы объяснить даже себе. Гермиона поставила кружку с кофе и взяла магофон в руки, чувствуя, как её сердце начинает биться чуточку быстрее, чем положено в спокойный выходной вечер. Д: Грейнджер, ты сегодня опять на дежурстве? Она закатила глаза, но на губах всё ещё играла улыбка. Вечно он проверяет её график… Г: Нет, слава Мерлину, у меня выходной. Что случилось? Д: Ничего. Г: Не говори, что ты опять каким-то немыслимым и нелепым образом пострадал. В Министерстве сегодня тишина, по всем каналам никаких происшествий, я проверяла. Д: Хорошо, не буду. Гермиона фыркнула, представив его невозмутимое лицо. Г: Малфой, это уже перестаёт быть смешным! Вы с Гарри числитесь одними из лучших молодых авроров десятилетия, но эти бесконечные, мелкие, абсолютно надуманные травмы… Ты буквально заставляешь меня подозревать, что ты получаешь их специально! Д: Я??? Специально??? Да как ты можешь так плохо обо мне думать, Грейнджер?! Она почти физически слышала это театральное, преувеличенное возмущение в его голосе, представила, как он прижимает руку к сердцу, изображая смертельную обиду. Д: Я оскорблён. Глубоко. Ты ранила меня сильнее, чем любой Тёмный маг. Г: Хорошо, прости моё подозрение. Так что же у тебя на этот раз? Заноза от палочки? Порез от пергамента? Ушиб мизинца о край чашки? Или, не дай Мерлин, ты снова подвернул свою несчастную лодыжку, спускаясь по лестнице? Кстати, как она? Зажила? Д: Ушиб пальца. Гермиона неверяще уставилась на экран, перечитывая сообщение раз, другой, третий. Она сделала большой глоток кофе, чтобы не начать либо истерически хохотать, либо закричать от бессильной досады. Г: Ты серьёзно сейчас? Ушиб. Пальца. Малфой, я начинаю думать, что аврорам Министерства срочно нужно обновить знания о базовой магической первой помощи. Я могу организовать семинар. Лично. С демонстрацией на добровольцах. Ты будешь первым. Д: Но ты же сама сказала, что я теперь под твоим личным наблюдением. Помнишь? Ты сама так сказала. Разве это не входит в программу наблюдения? Я могу прийти к тебе домой? Ты вылечишь меня? Твои волшебные, исцеляющие руки творят чудеса даже быстрее, чем любое заклинание. От этих слов по её коже пробежала тёплая, предательская дрожь. Гермиона сжала магофон чуть крепче. Г: То, что у меня сегодня выходной, не означает, что я сижу дома в полной боевой готовности, с нетерпением ожидая, когда же ты соизволишь появиться с очередным «бо-бо»! У меня выходной! Заслуженный! И у меня есть планы на этот вечер. Очень важные планы. Они связаны с тортом. Д: Оставишь меня умирать от невыносимой, мучительной, пульсирующей боли, да? Д: 😭 Д: Ты жестокая, бессердечная, ледяная женщина, Грейнджер. Я это запомню. Навеки. Это ляжет пятном на твою безупречную репутацию. Г: Ты по-прежнему королева драмы. Интересно, как ты вообще умудряешься получать все эти микротравмы с завидной регулярностью? У вас что, в отделе вместо серьёзных тренировок теперь уроки бальных танцев? Д: Потому что я думаю о тебе. Постоянно. И это меня отвлекает. Сильно. Я становлюсь невнимательным и теряю бдительность. Вот сегодня, например, рассматривал узор на своей палочке, вспомнил, как ты очаровательно хмуришься, когда читаешь мои медицинские карты с таким видом, будто пытаешься найти в них тайный шифр, и… благополучно, со всей дури, врезался плечом в дверной косяк. Палец пострадал уже в процессе падения. И ещё моё достоинство… Оно тоже пострадало. Сильно. Гермиона почувствовала, как по её щекам разливается предательский румянец. Она прижала прохладную ладонь к пылающей коже и сделала ещё глоток кофе, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Г: Ну вот и что мне с тобой делать? Сильно болит? Д: Моё сердце? Разбито на сотню острых, колющих, ядовитых осколков твоим чудовищным недоверием и этими ужасными подозрениями насчёт балета. Г: Малфой! Палец! Болит ли твой ушибленный палец?! Д: Невыносимо. Я, кажется, даже писать им не могу. Это конец. Это ампутация. Прощай, моя правая рука, мы столько лет были вместе… Г: Я буду в больнице через десять минут. Сиди в приёмной и постарайся, умоляю тебя, не довести до нервного срыва мою новую помощницу. Алиса ещё неопытная и очень впечатлительная. А то я тебя знаю: начнёшь рассказывать ей душераздирающие истории о своём «смертельном ранении» при исполнении. Д: Грейнджер? Г: Ммм? Д: Знаешь, о чём я сейчас думаю? Г: Страшно даже представить. Боюсь, моя психика этого не выдержит. Д: Бог любит троицу. Г: Что? Малфой, ты головой тоже ударился? Какая троица? Д: Поттер произнёс эту странную фразу сегодня утром. Не спрашивай, в каком контексте, это была какая-то странная теория про расследование, я сам не понял. Но звучит интригующе, правда? А я… я, вдохновившись его философской глубиной, сказал, что у меня срочная, жизненно важная встреча с моим личным целителем, и меня нет ни для кого. Ты бы видела его лицо, Грейнджер. Оно было просто бесценным. Г: Пять минут, Малфой. И если я найду тебя целым и невредимым, без следов серьёзных повреждений, клянусь, я собственноручно придумаю для тебя новый, особо мучительный вид медицинской процедуры. Д: Я уже у тебя в кабинете. Жду. С нетерпением. И с ушибом. Мне не нужна никакая процедура. Только ты и твои руки… Г: Мой кабинет был заперт! Д: Для лучшего аврора Министерства магии запертая дверь не является значимой преградой. Это, знаешь ли, вопрос профессиональной гордости и чести. Г: Мерлина ради, Малфой… Ты хоть понимаешь, что это незаконное проникновение? Д: Тик-так, Грейнджер. Моя левая нога, кажется, тоже начала болеть. Просто так, за компанию с пальцем. Всё сильнее и сильнее, пульсирует, ноет и стреляет. Если не оказать медицинскую помощь в ближайшее время, боюсь, процесс станет необратимым. Я могу вынужденно задержаться у тебя на этаже. На неопределённый срок. Возможно, мне даже понадобится отдельная палата. С усиленным питанием. И круглосуточным наблюдением. Исключительно твоим. Г: Королева драмы, честное слово… Я выхожу. Сиди смирно и не пугай Алису. И, ради всего святого, не трогай ничего в моём кабинете! Д: Не обещаю, но попробую. Гермиона захлопнула дверь и побежала к точке трансгрессии, чувствуя, как внутри неё разливается странное, тёплое чувство. Злость? Да, немного. Досада? Безусловно. Но под всем этим, глубоко внутри, билось что-то другое — предвкушение, радость, сладкое, запретное волнение. И, зная Малфоя, ей действительно нужно было очень сильно поспешить. Потому что если он решит, что её реакция недостаточно быстра, если она задержится хоть на минуту, он вполне способен устроить настоящий, грандиозный спектакль с картинным обмороком прямо посреди приёмной, с театральными вздохами и трагическими закатываниями глаз. И она, Гермиона Грейнджер, почему-то совсем не была против этого спектакля. Совсем. Она внезапно поймала себя на мысли, что улыбается. Широко, по-дурацки, совершенно неконтролируемо. И совсем не из-за предстоящего «лечения» ушибленного пальца. А из-за того, что всего через несколько минут она снова увидит его. Увидит его серые, насмешливые глаза, самодовольную улыбку, услышит низкий голос, который будет рассказывать очередную нелепую историю о своих «страданиях». И это, это было лучшим завершением любого, даже самого идеального, выходного.

***

Дверь в её кабинет с грохотом распахнулась, и на пороге появилась раскрасневшаяся Гермиона. Сердце колотилось где-то в горле не только от быстрого бега, но и от того странного, пьянящего предвкушения, которое поселилось в ней с момента его последнего сообщения. Она замерла на долю секунды на пороге, окидывая кабинет быстрым, цепким, профессиональным взглядом, и тут же прищурилась, остановившись на знакомой, слишком уж расслабленной и довольной фигуре, которая нагло заняла её законную территорию. Он сидел в её кресле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. В руках он держал новый прибор, над которым Гермиона даже боялась дышать. Со стороны можно было бы подумать, что этот негодяй мирно уснул, но на его лице сияла самая что ни на есть беззаботная, наглая и довольная улыбка. Он был в расстёгнутой форменной куртке аврора, из-под которой виднелась серая обтягивающая футболка, подчёркивающая очертания его груди и плеч. Гермиона сглотнула, поймав себя на том, что её взгляд задержался на этом дольше, чем позволяли приличия. — Грейнджер! — он открыл глаза и просиял. — Ты действительно пришла. А я уж начал волноваться, что ты проигнорируешь отчаянные крики моей истерзанной, страдающей души. И пальца. И ноги. Гермиона закатила глаза и положила на диван сумку. — Малфой, — её голос был ледяным, — если ты сейчас же не поставишь этот прибор на место, я не просто вылечу тебя, а устрою тебе настоящий, полноценный отдых в одной из палат для больных с особо опасными, заразными инфекционными заболеваниями. И поверь мне, тебе там не понравится. Драко поставил прибор на месте и сделал попытку встать. И тут же громко охнул и прижал ладонь к спине. На его лице мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, расцвела гримаса вселенского страдания. — Ой! Кажется, я поторопился с этим движением! Всё очень, очень плохо, целитель! — заныл он. — Неудачно спрыгнул с крыши при задержании особо опасного преступника. Очень больно. Почти смертельно, Грейнджер. Чувствую, как жизнь утекает сквозь пальцы прямо сейчас, пока мы с тобой разговариваем. Гермиона медленно подошла к нему, скрестив руки на груди, и её губы тронула снисходительная усмешка. Она прекрасно видела, что он играет. Но эта игра была невероятно обаятельной. — Понятно. Решил освоить магловский паркур, значит? Магии для безопасного перемещения и амортизации уже недостаточно для твоих героических, безрассудных порывов? — Пар… чего? — Драко вышел из образа на мгновение и смешно сморщил нос. — Не знаю я такие слова, Грейнджер! Я простой аврор, я просто делаю свою опасную, неблагодарную работу, рискую жизнью каждый день! Бо-бо, целитель, бо-бо! — он смотрел на неё умоляющими, как у щенка, глазами. — Правда? — ехидно протянула Гермиона. — Ну что же, сейчас мы это проверим. Правда, помнится мне, в твоём сообщении ты жаловался на палец и ногу… У тебя, случайно, боль не мигрирует по телу с такой поразительной скоростью, с какой ты меняешь свои показания? — Палец! — тут же встрепенулся Драко, с готовностью показывая ей указательный палец на левой руке, на котором не было видно ни царапины, ни покраснения, ни намёка на травму. — Палец был до вот этого самого, злополучного… пар… паркура. Я ударился им о дверь. Очень сильно, до хруста. А потом, уже на крыше, случилось это досадное недоразумение с ногой. И со спиной, да. Бо-бо, Грейнджер, так сильно бо-бо, ты даже не представляешь… Он попытался сохранить на лице маску неподдельного, всепоглощающего страдания, но в его серых, сияющих глазах уже вовсю плясали весёлые искорки, раскрывая всю его игру. Она старалась держать лицо, но уголки губ всё же дрогнули в тёплой улыбке. Гермиона подошла вплотную, почти касаясь его коленей своими бёдрами, достала палочку и наклонилась, чтобы произнести заклинание. Её волосы мягкой, тяжёлой волной упали с плеча, скользнули по его руке, она поймала его взгляд, и в воздухе между ними проскочила такая мощная искра, что, казалось, можно было зажечь свет во всей больнице. И в этот самый миг все планы по быстрому, профессиональному исцелению и последующему немедленному выдворению наглого симулянта за дверь рухнули. Драко подался к ней, и его руки, сильные, тёплые и уверенные, мгновенно обхватили её за талию и притянули к себе. Гермиона вскрикнула от неожиданности и инстинктивно упёрлась ладонями ему в грудь, чтобы не упасть. Она оказалась в ловушке между его ногами, а он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах плескался обжигающий, непереносимый восторг и какая-то хищная нежность, от которой у неё подкосились колени и перехватило дыхание. — Обманщик, — выдохнула Гермиона, но в её дрогнувшем голосе не было протеста. — Согласен, — прошептал Драко в ответ, и его голос был низким. — Полностью и безоговорочно признаю себя виновным по всем пунктам обвинения. Он не стал ничего объяснять. Не стал тратить время на дурацкие вопросы или спрашивать разрешения. Не было больше места для шуток и их привычных перепалок. Всё лишнее сгорело дотла в этом взгляде. Драко усадил её к себе на колени, и Гермиона оказалась так пугающе близко, что могла рассмотреть каждый крошечный шрам на его лице, каждую ресницу, почувствовать жар его тела, пробивающийся сквозь тонкую ткань одежды, и его запах — дождя, свежести, дорогого одеколона и чего-то неуловимо личного, отчего у неё закружилась голова. Весь огромный мир, больница, пациенты и отчёты — всё сжалось и растворилось в этом крошечном пространстве между ними. Драко медленно, с невероятной нежностью, провёл подушечкой большого пальца по её пылающей щеке, от скулы к подбородку, очерчивая линию челюсти, заставляя кожу гореть под его прикосновением, как от ожога. И это было не похоже ни на что, что Гермиона испытывала прежде — это был пьянящий огонь, всепоглощающий и до дрожи манящий. И вдруг за дверью послышались приглушённые голоса, быстрые шаги и характерный, леденящий душу звук каталки. Он приближался и становился всё громче. Драко раздражённо посмотрел на дверь. В его глазах полыхнуло бешенство и дикая, неконтролируемая досада на весь этот несправедливый мир. Он взмахнул рукой, магический замок издал тихий щелчок, и в кабинете воцарилась оглушительная тишина, отгороженная от всего мира надёжным магическим барьером. Драко не стал больше ждать. Не было лишней секунды на раздумья, сомнения или неловкость. Его рука скользнула в её густые, тяжёлые волосы, он накрутил на палец локон и мягко, но настойчиво отвёл её голову назад, чтобы получить полный доступ к манящим губам. Его тёмные, почти чёрные от расширившихся зрачков глаза на долгую, мучительную секунду задержался на её приоткрытых губах, словно Драко запечатлевал в памяти этот миг, этот образ, эту картинку идеального счастья. А потом он подался к ней и поцеловал. В этом поцелуе не было ничего от тех неловких, прерванных мгновений в больнице. В нём была вся накопившаяся за эти недели и месяцы тишина, все глупые, дурацкие, но такие нужные шутки, все украдкой брошенные взгляды, все прерванные звонками и вызовами моменты и все те тысячи невысказанных слов, что копились между ними. Это был не нежный, вопросительный, робкий поцелуй. Это было завоевание. Утверждение. Это было молчаливое, но безоговорочное «ты — моя». Это было падение в тёмную, сладкую бездну, о котором Гермиона так долго, отчаянно и тайно мечтала. Она на миг замерла, поражённая и оглушённая реальностью происходящего, её пальцы судорожно сжали ткань его футболки на груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. А потом медленно разжались и поползли выше. Гермиона ответила ему: сначала робко, неуверенно, боясь спугнуть это хрупкое, невероятное чудо, а потом всё смелее и отчаяннее. Она прерывисто выдохнула ему прямо в губы и подалась к нему всем телом, запустила руки в шелковистые и короткие волосы и притянула его ещё ближе, чтобы между ними не осталось ни миллиметра. Они сидели так, в её кресле, в магически запертом кабинете, и целовались — долго, самозабвенно, безрассудно, так, будто больше не существовало на свете ни проклятого времени, ни неумолимого долга, ни чужих, давящих ожиданий, ни тяжёлого, как камень, прошлого, ни пугающего, неясного будущего. Только они вдвоём. Только их губы, что наконец-то, преодолев всё, нашли друг друга. Когда они оторвались друг от друга, чтобы судорожно, с шумом хватая ртом воздух, вдохнуть, в кабинете повисла звенящая тишина. Тишина, наполненная лишь их сбившимся с ритма прерывистым дыханием и оглушительным стуком двух сердец, что бились в унисон. Гермиона не открывала глаза, боясь, отчаянно боясь, что если она это сделает, то окажется одна в своей холодной, пустой постели, и этот невероятный миг окажется всего лишь сном — жестокой галлюцинацией, порождением её уставшего, изголодавшегося по теплу подсознания. Но вот она чувствовала, как его грудь неровно вздымается под её дрожащей ладонью. И медленно, всё ещё находясь в плену этого хрупкого и всепоглощающего чувства, Гермиона подалась к нему и прижалась лбом к его. Их дыхание смешалось и стало одним целым. Её губы, припухшие и всё ещё горящие от поцелуя, дрогнули в лёгкой улыбке. — Так… — прошептала она, и её голос прозвучал непривычно хрипло. — Всё-таки, как там твоё бедное, многострадальное колено, герой? И да, если не ошибаюсь, ещё ведь и палец… и спина… Требуют ли они срочного медицинского вмешательства, или… может, им чудесным образом полегчало? Драко весело, с лёгким, почти пренебрежительным фырканьем, выдохнул, и его дыхание опалило её чувствительную кожу. Он не удостоил её ответом, конечно же. Вместо этого он снова прильнул к её губам, но на этот раз поцелуй был короче и стремительнее. В нём было что-то отчаянное, жадное и нетерпеливое, будто Драко пытался выжать из этой секунды всё, что только можно, пока их хрупкое уединение снова не нарушил безжалостный, вечно вторгающийся внешний мир. Затем он отстранился, и его руки поднялись, чтобы обхватить её лицо. Его большие пальцы, чуть шершавые от постоянных тренировок с палочкой и работы аврора, с невероятной нежностью провели по её пылающим скулам, очертили линию бровей, заставляя Гермиону открыть глаза и посмотреть на него. — Помолчи, Грейнджер, — прошептал он, и его голос проник ей прямо в душу, минуя все защитные барьеры. Он не сводил с неё пристального, изучающего взгляда, словно боялся, что она сейчас растает, исчезнет, растворится в воздухе, как мираж. — Ты невероятно, до головокружения, до потери пульса красива. Знаешь это? — тихо сказал он. — Наверное, нет. Ты никогда этого не знала и не позволяла себе знать. Вечно в своих книгах, отчётах и бесконечной гонке за спасением мира. Он говорил это так просто и прямо, что у Гермионы подкатил к горлу ком, а глаза неожиданно защипало. Неужели… неужели она действительно так сильно ему нужна? Как женщина? Как… его? — И я… — продолжил Драко, и его голос дрогнул, выдавая напряжение, — я постоянно думаю о тебе. Схожу с ума. Уже… — он горько усмехнулся, — …уже очень, очень давно. Поэтому и попадаю во все эти дурацкие, идиотские передряги… потому что… потому что я постоянно думаю о тебе. О твоих непослушных кудрях, которые вечно лезут тебе в глаза, когда ты злишься и начинаешь трясти какой-нибудь бумажкой у меня перед носом. О твоих глазах, в которых столько огня и жизни, что, кажется, можно сгореть дотла, просто глядя в них. О твоих руках… — он улыбнулся, — …ты знаешь, я всегда думал, что твои волосы жёсткие, как проволока, и колючие, как у ежа? А они мягкие… Мерлин, какие же они мягкие… — он снова запустил руку в её волосы — …и руки тоже… такие маленькие, но такие сильные… Творят настоящие чудеса, исцеляют, спасают, а я схожу с ума от одного только прикосновения… Его лицо смягчилось, потеряв всю свою обычную жёсткость и надменность, и во взгляде промелькнула трогательная нежность. Он мягко, почти с благоговением, поцеловал её в лоб, в то самое место, где обычно залегала её самая глубокая морщинка, словно пытаясь стереть её сомнения и тревоги. Драко открыл рот, чтобы сказать что-то ещё: что-то очень важное, что-то, что, возможно, навсегда изменило бы всё между ними, перевернуло бы их привычный мир с ног на голову, расставило бы все точки над i, — но в этот самый момент реальность, холодная и безжалостная, снова ворвалась в их уединение. Резкая, оглушительно громкая, вибрирующая трель магофона Гермионы разорвала тишину. А через секунду яростно и требовательно запищал и замигал алым аврорский значок на груди Драко. Они дёрнулись, отпрянув друг от друга, словно ошпаренные. Магия момента была разрушена. Гермиона подскочила и схватила магофон. Её мозг, выдрессированный годами бесконечных кризисов и экстренных ситуаций, мгновенно переключился с режима «личное счастье» на режим «чрезвычайное происшествие». Драко с глухим стоном, полным досады и злости на весь белый свет, шлёпнул ладонью по своему значку, активируя связь. — Малфой! — донёсся отрывистый, напряжённый и срывающийся голос Гарри. Фоном слышались душераздирающие крики, неразборчивый гул множества голосов, топот ног. — Срочно в приёмное отделение Мунго! Луна… это Луна Забини. Её только что доставили. Следы жестокого нападения, она… она в положении! Срок уже большой. Состояние тяжёлое, очень тяжёлое. Мы не знаем, где Блейз, не можем его найти! Немедленно сюда, и мы отправимся на место нападения! И в тот же самый миг Гермиона услышала в динамике магофона взволнованный, сдавленный, почти истерический голос Пэнси, в котором не осталось и следа от её обычной невозмутимости: — Гермиона, тебе нужно срочно, немедленно в моё отделение, сейчас же! У нас Луна, беременность под угрозой срыва, сильнейшие множественные травмы, критическая потеря крови! Нужна твоя помощь с самыми сложными стабилизирующими заклинаниями, я одна не справлюсь, тут нужны двое! Пожалуйста! Лёгкость, эйфория и пьянящее, головокружительное чувство полёта — всё развеялось, как лёгкий утренний туман под порывом ледяного, пронизывающего ветра реальности. В одно мгновение они перестали быть просто Драко и Гермионой — двумя людьми, которые только что нашли друг друга в тёплом полумраке уютного кабинета. Теперь они снова были профессионалами до мозга костей, аврором и старшим целителем, от которых зависели чужие жизни. Гермиона, не глядя на Драко, не позволяя себе ни секунды слабости, рванула к шкафу и достала форму. — Иду, — коротко и сухо ответила она в трубку и нажала отбой. В её голосе уже звенела сталь, которую знали все её подчинённые и коллеги в минуты кризиса. Драко был уже на ногах, готовый незамедлительно броситься в приёмное отделение. Он посмотрел на Гермиону, которая, не обращая ни на что внимание, переодевалась, и кивнул сам себе. — Поттер, несколько секунд, и я буду, — отчеканил он. А потом в несколько шагов преодолел расстояние, отделявшее его от Гермионы, и взял её за руки, с силой, но не причиняя боли, сжимая их в своих — тёплых, сильных и надёжных. — Слушай, — начал он торопливо, — напиши мне, как только освободишься. Что угодно. Хотя бы одну букву. Хотя бы точку отправь, — он прижал её руки к своим губам. — Если ты разрешишь, я… я даже приползу к тебе, если понадобится. Проползу на коленях через всё отделение. С любым, самым дурацким и идиотским предлогом. — Без фанатизма, аврор Малфой, — прошептала она, и её губы, всё ещё припухшие и горящие, дрогнули в вымученной, но тёплой улыбке. Она высвободила одну руку и провела тёплой ладонью по его небритой щеке, запоминая это ощущение. — И ты… будь, ради всего святого, осторожен, ладно? Не лезь напролом, как ты любишь. Я… — её голос дрогнул, — …у меня сегодня и так работы будет выше крыши. Не заставляй меня волноваться ещё и за тебя. — Но ты же вылечишь меня потом, если что, правда? — он подмигнул ей и криво улыбнулся. — Обещаешь? — Да, — кивнула она, — а потом ещё и побью. За все твои бесконечные «бо-бо» и симуляцию. Ты у меня получишь по полной программе, Малфой. — С нетерпением буду ждать, мой самый прекрасный и суровый целитель на всём белом свете, — Драко наклонился и, не давая ей времени опомниться, поймал её губы в коротком поцелуе. — Увидимся, Гермиона. — Увидимся, Драко. И они разошлись — он, чтобы отправиться к Поттеру, она — чтобы выбежать в ярко освещённый, слепящий, полный нечеловеческой суеты и паники коридор и бежать, бежать со всех ног в отделение Пэнси, на ходу лихорадочно застёгивая пуговицы пиджака дрожащими пальцами и чувствуя на своих губах и коже жгучее, как раскалённое клеймо, обещание, оставленное его поцелуем. Их вселенной придётся подождать. Спрятаться, затаиться где-то глубоко внутри, чтобы, переждав бурю, вновь объединить их.