Колыбельная

Этот день в Гонконге выдался долгим — улыбки, вспышки камер, бесконечные вопросы журналистов, автографы. Но теперь поздний вечер, и можно снять сценический образ. Теперь он был просто Дон Ук, усталый мужчина в поношенных спортивных шортах и просторной серой футболке. Он только собрался налить себе воды, как в дверь постучали. Тихо, почти несмело.Он открыл. На пороге стояла Ким Хе Джун, его экранная племянница. В своих шелковых пижамных штаннах и с зажатой в руках подушкой-зверюшкой она казалась потерявшимся ребенком. Глаза были расширены от волнения. — Дон Ук-оппа? — ее голос дрогнул. — Простите, я… я не могу уснуть. Все внутри дрожит от волнения. Он кивнул, пропуская ее внутрь. Девушка сделала шаг и замерла, уставившись на него. Впервые за все время она видела его не в безупречном костюме или образе дяди Джин Мана, а в этом домашнем, почти уязвимом виде. Легкая краска залила ее щеки. — Ой! Я, наверное, невовремя… Вы уже отдыхаете… — она резко развернулась к двери. — Стоять, — его голос прозвучал спокойно, но с той самой магической интонацией, которую он использовал в кадре. — Раз уж пришла, заходи. Иди, садись. Она послушно прошла в номер и устроилась на краешке дивана, сжимая подушку как щит. Дон Ук налил ей стакан воды и протянул. — Нервничаешь? —Еще как, — она сгорбилась, глядя на свои носки. — Все эти люди, их ожидания… Мне кажется, я все сделала недостаточно хорошо. Он сел напротив, и они заговорили. Дон Ук рассказывал о своих первых провалах, о том, как его самого трясло перед большими премьерами. Признался, что до сих пор нервничает. Она слушала, кивала, но напряжение с ее плеч не уходило. Глаза по-прежнему блестели от непролитых слез. Слова помогали, но не до конца. Дон Ук внимательно посмотрел на нее — на эту талантливую, юную коллегу, вымотанную грузом ответственности. И тогда он решил. — Хе Джун-а, — мягко сказал он. — Иди, ложись. Она вздрогнула и уставилась на него с внезапной паникой. В голове у нее пронеслись обрывки мыслей: "Что? Почему? Что это значит?". Он увидел этот испуг и слегка улыбнулся. — На мою кровать. Я посижу рядом с тобой. Ты не уснешь, пока не расслабишься. Смущенная, она покорно поднялась и прошла в спальню, неуклюже устроившись на краю большой кровати. Дон Ук придвинул кресло поближе, сел и, глядя в потолок, тихо начал напевать. Это была старая корейская колыбельная, мелодичная и простая. Его голос был тихим, немного хриплым, совсем не сценическим, но в нем была такая искренняя, умиротворяющая теплота. Постепенно ее дыхание выровнялось, а веки стали тяжелыми. Напряжение уступало место теплой, мягкой усталости. Она почти погрузилась в сон, как вдруг ее губы шевельнулись, и она прошептала, уже на грани сна: — Оппа… обнимите меня, пожалуйста… Мне так спокойнее… Он замолчал на полуслове. Помолчал секунду, взвешивая. Затем тихо поднялся, обошел кровать и лег сверху одеяла, осторожно обняв ее за плечи. Он был как большой теплый защитник, надежный и спокойный. — Спи, — сказал он шепотом. — Все хорошо. Хе Джун, не открывая глаз, бессознательно прижалась к его плечу, нашла удобное положение и наконец полностью отпустила себя, ее тело обмякло в глубоком, долгожданном сне. Дон Ук лежал неподвижно, глядя в темноту, и снова запел колыбельную, теперь уже совсем тихо, почти беззвучно, чувствуя, как их дыхание подстраивается друг под друга, становится ровным и безмятежным.