Эпилог

      Дорога петляла под хлюпающими резиновыми сапогами, железное ведро вторило тем же плеском — пустым и холодным, в отличие от палящей жары, от которой не спасали даже кроны деревьев. Не было спасения и от назойливого, как комар в ночи, соседа.       У того орало всё: новенькие резиновые сапоги, не чета его, с маленькой дыркой от острого камушка; звенящее, плескающееся от радости и улова ведро с кривоватой ручкой (повод для мысленного злорадства, что не всё-то у него идеально); удочки с новенькими блеснами, блестящие так нагло и демонстративно, что, даже если прямо не смотреть, периферийное зрение всё равно задевают, влекут, насмехаются; ну и, как завершение этой кричащей картине, выставленной, может, и невольно, но напоказ, — это уверенный и до остервенения задорный голос.       Генри Бомон — человек-крик: громкий, ликующий, показной, оттого натирающий мозоль на глазах настолько, что уже не больно, а скорее сухо и бесчувственно. Генри продолжал блестеть, не замечая, кажется, марочной тучи в виде Майкла Эрншоу, шедшего рядом с удочкой с тонкой, развивающейся серебристой леской. Она тоже блестела, не так, как блесна Генри, а скорее устало, как седина на голове старика. Оборванный конец лески, задорно подпрыгивающий от тяжёлых шагов, совсем не печалясь от того, что пустовал; наоборот, будто был рад избавиться от груза и тащиться по воздуху налегке.       — В этом месте ещё мой дед рыбачил. Как сейчас помню, в сорок первом году вот такую треску поймал, — Генри вытянул руки вширь, показывая рыбину длиной не меньше двадцати семи дюймов. — А может, и больше…       «Да уж, а что так скромно? Мог и с себя ростом показать, — подумал Майкл, морщась от солнечного зайчика. Даже тут блесна Бомона насолила».       Вслух он, однако, эти мысли не выдал. Предпочёл задать другой вопрос:       — В сорок первом тебе сколько было, напомни-ка?       Генри промолчал. Не услышал или предпочёл сделать вид, что не услышал, тут уж не узнаешь, что на уме у этого любимчика жизни.       «Так-то, — про себя ликовал Майкл. Даже улыбнулся, пиная камушек. — Помнит он, ага, как же! Максимум, что он из сорок первого помнит, так это как под себя ходил!»       Генри, однако, молчал недолго. Не сделав и пяти шагов, заговорил снова с надоедливым: «Ой, кстати». Это «ой, кстати» стало паразитом в речи, предвещало словесный поток на час, а то и два. Генри вообще редко молчал. Майкл даже подумывал, что этот человек и во сне продолжает речи толкать. Бедная его жена, и как только сил хватает жить с ним? Хотя… Эти друг друга стоят.       Мэрилин Бомон — белоручка городская. Так считали все жители Оттери-Сент-Кэчпоул, когда она приехала погостить к своему то ли деду, то ли дяде, то ли брату. Чёрт их разберёт! Да и никто особо не разбирался. Приезжих тут редко встретишь, а чтобы остались, так и вообще по пальцам пересчитать. Погостит да уедет назад в свой Лондон. Что ей тут, городской, делать? А Мэрилин взяла да не уехала. Более того — корни основательно пустила в их деревушке.       Оттери-Сент-Кэчпоул — место тихое, спокойное. Тут редко что-то меняется, а если меняется, то с большой неохотой. Взять хоть домики, хоть людей в них — стоят себе на месте, живут как их родственники жили, и эта дрёма с размеренностью уже вошли в привычку. А куда спешить, собственно? Вокруг поля, леса, речки. Дорожки старые, идёшь по ним и понимаешь, что здесь до тебя ещё твой дед ходил. А до него и его дед. Всё вызубрено, отработано, как механизм у старых часов: вроде и скрипят, вроде и выкинуть их уже пора, но работают же, так зачем на новые растрачиваться?       Так и жили жители Оттери-Сент-Кэчпоул: тихо, размеренно, не стремясь к чему-то высокому. Даже гор, к слову, не так много в округе — так, холмики небольшие, да и на них не ходили. На что смотреть-то, спрашивается? Видали уже и так каждый домишко и каждый колосок на поле.       Так и жили, пока Мэрилин не приехала из Лондона. Жили, пока весь этот покой к чёртовой матери не полетел после свадьбы Генри и Мэри. Жили, пока дочь у них не родилась. Там уж новая ячейка общества не дала больше скучать соседям. Каждый день что-то да произойдёт. То родственники Мэри приедут на дочь их с Генри посмотреть, а они ещё те персонажи, надо сказать! Одна мать Мэрилин чего стоит, а про отца вообще лучше не вспоминать. Вырядились оба так, словно только со сцены сошли, где какой-то спектакль с несуразными костюмами ставили. То в огороде, несмотря на то, что Мэри в белоручки записали, овощи так буйствовать стали, как будто не хозяева должны их кушать, а они хозяев вместе с домом в придачу. Вот и звали соседей на помощь или на чаёк с семьёй за одним столом. А дочурка их, Генриетта? Ну до чего же странная девочка! Вечно во что-то несусветное вляпывалась в детстве, а родители и из этого повод для посиделок устроят, соседей созывая и задабривая. Так и повелось: у Бомонов случилось что-то — значит, жди пирушку в честь этого в самое ближайшее время!       Шумно после них тут стало, а Майкл шума не любил. И как вдруг с этим Генри связался? Всё детство ведь бок о бок росли и не общались почти, а тут тебе раз! Какой чёрт Майкла тогда дёрнул Генри свою старенькую газонокосилку одолжить? Почему не соврал, что сломалась? А поплёлся с ним зачем? На кой чёрт его разговоры выслушивал вместо того, чтобы траву косить, да потом ещё и на ужин остался, пироги Мэри за две щеки уплетая? Не знал. Зато знал, что свою газонокосилку он больше так и не увидел. Канула где-то в недрах Бомоновского сарая, так и не пожужжав на прощание прежнему хозяину.       А вот Генри жужжал. Под ухом. Прямо сейчас. Назойливо так, вторя и без того надоедливым мухам и пчёлам, норовящим то в глаз залететь, то в нос. Рассказывал что-то о том, что его эти хитрые узлы ещё в армии вязать учили, теперь вот пригодились. Майкл слушал вполуха, но… этого и в два-то не прослушаешь, устанешь рано или поздно. Хотя… с этим скорее рано…       — Ты зря такую хорошую блесну на такую тонкую леску нацепил. Я же тебе говорил: 0,25 надо брать, а то и толще. Течение-то тут дай бог! Как сейчас помню, в двадцать пятом году мужа материной сестры чуть не унесло. А он мужик не маленький, сам видел! Так бы и утоп, если бы за корягу не зацепился…       «В двадцать пятом, тебя ещё и в проекте не было, а всё равно всё знаешь! — огрызнулся про себя Майкл, демонстративно отворачиваясь и прикусывая язык, чтобы не ляпнуть чего. Молча продолжил размышления: — А олух этот сам виноват! Мать Майкла рассказывала: пьяный тот был, то ли леску зацепил, то ли просто градус в голову ударил. В речку полез, поскользнулся и упал, прямо мордой в воду. И никуда его не потащило течением. Почертыхался да вылез на берег, ботинок речке на вечное пользование оставив. Да и леска у меня 0,4! Специально для более глубоких ямок, где ещё отец рыбачил. Но этому же не докажешь… Он же на глаз всё определяет! Специалист, чтоб его…»       Из мыслей его вырвал дружеский толчок в плечо, от которого Майкл чуть с тропы не сошёл и в кусты не упал.       — Да ладно тебе! На этом дереве знаешь сколько блесен? Дед мой только штук десять зацепил, а отец и того больше! Скоро как ёлка новогодняя будет — вся увешана крючками да блеснами. Зато внукам нашим память будет и несусветное богатство. Если снимут, конечно, — Генри подмигнул, засмеялся. Вроде и по-доброму, но от этого смеха Майклу захотелось ему ведро на голову надеть.       Не весело ему было. Он уже представлял лицо Бриджит: недовольное, грустное, осуждающее. И ведь заслуженно. Такие деньжища на блесну потратил, а вернулся не только без неё, но ещё и с пустым ведром. Нехороший знак. Надо было хоть рачков набрать, отварили бы на ужин… Да вот только побоялся, что выйдет, как в прошлый раз: они ему все пальцы отщиплют, и Бриджит же потом всё это лечить будет, хмуро из-под бровей поглядывая.       — А я ему кричу с того берега: «Дурак ты! Кто ж так подсекает?! Плавнее надо, плавнее…» — Майкл уже не понимал, про кого Генри рассказывает, кто там дурак и как надо эту треклятую рыбу подсекать.       Мысли блуждали от потерянной на дереве блесны до печального лица Бриджит. Лучше бы кричала, ей-богу! Видеть жену такой — худшая пытка. Бриджит никогда не кричала, никогда не ругалась, свыклась уже, видимо, с тем, что мужу не везёт по-чёрному. И хотя вслух этого никогда не говорила, Майкл знал: она заранее не рассчитывает ни на что, кроме очередного его провала. Пойдёт дрова рубить? Уже пинцетик приготовит, чтобы занозу вытащить, и баночку для обработки заботливо на столике скромной кухни поставит. Рубашку новую на работу надел? Вот уже вечером в кресле сидит, а рядом игольница на подлокотнике лежит с ниточкой, торчащей из игольного ушка. Готовить надумал? Так там весь арсенал будет под рукой: и бинты, если палец порежет, и окошко открыто, чтобы, если что, гарь сразу выветрить, и вода в ведёрке на случай, если что-то загорится, да и сама рядышком сядет, читает будто, а на деле на стрёме, глаза из-за книжки то и дело по спине мужской бегают. Не ругала, не унижала, молча лечила, молча жалела и, наверное, молча день их знакомства проклинала. Но это уже его догадка. Потому что иначе он не мог себе представить, как можно терпеть мужа-растяпу и даже ни разу не посетовать на это, хотя бы в голове.       — Нет, ну ты представляешь, какой идиот? Без прикормки закидывал! Ну не дурень? — вырвал из потока мыслей звонкий голос Генри.       — Дурень, да…       — Так я ему ещё говорю: «На вот, возьми. Соседи же как-никак. Что уж мне, кукурузы жалко? Так не моя же даже!» Собака с поля в зубах притащила и прямо на пороге бросила. А Мэри ещё утром выходит, под ноги не смотрит и… как полетит со ступенек со всей дури…       Майкл только хмыкнул в ответ, а сам попытался припомнить, когда это Мэри хотя бы хромала. Не вспомнил. Значит, просто руками вперёд упала. Везёт. Майкл бы себе точно шею сломал. Это как минимум.       Свернули направо, тут дорога пошла ухабами, и Майкл совсем перестал слушать Генри. Сосредоточившись на том, как бы не запнуться в собственных ногах, как на прошлой неделе, и как бы не полететь в эту лужу, которую только что прошли, он начал размышлять о том, как же несправедливо, что у одного вон целое ведро улова, сапоги новенькие, жена дома с радостной улыбкой встретит, а у него что? Пустое ведро, пустая леска, пустой и разочарованный взгляд Бриджит, прикрытый заботой. Жаль, для грибов не сезон, так бы хоть их набрал. Только пришлось бы у Генри узнавать, съедобные ли, не отравятся, если пожарят? А то, зная везение Майкла…       Нога по грязи поехала, и Майкл, быстро выходя из размышлений, начал руками размахивать, как канатоходец, потерявший равновесие. Удержался. А вот ведро из рук — нет. Выскользнуло и, пролетев в воздухе пару футов, с лязгом покатилось по ухабам, потеряв по дороге ручку.       — Проклятье! — Майкл кинулся за ведром. Споткнулся об ухаб, ноги в узел завязались, но, благо, Генри вовремя вперёд метнулся, расплескивая воду из своего ведра и немного намочив штаны Майкла, но всё же поймав друга.       — Эй, эй, эй… Притормози. Никуда твоё ведро не укатится. Или ты думаешь, его олень из чащи выскочит и заберёт? — Генри улыбнулся, уверенно обошёл пышущего гневом и стыдом Майкла и, наклонившись, поднял ведро с ручкой. Крутил и так, и эдак секунд десять, но починить не смог. — Ну… тут уже не починишь, но…       — «Но»? Какое тут «но»?! Это ведро прадеда ещё пережило! — бурчал Майкл, штаны отряхивая сам не зная зачем, чтобы злость выместить хоть так.       — …Но можно во всём найти плюсы! — продолжал Генри, крутя ведро. С одной стороны, на нём образовалась вмятина, наверху загнулась одна дуга, на которой ручка держалась, а другая и вовсе от ржавчины отвалилась. — Подкрасить чуток, и будет ведро для мусора, например.       С ветки сорвалась птичка, задорно щебеча. Генри Бомон, улыбаясь, продолжал протягивать ведро Майклу с такой гордостью, словно «Оскар» вручал, не иначе…       — Ведро для мусора? — еле сдерживаясь и часто дыша, переспросил Майкл.       — Ведро для мусора, — уверенно ответил Генри с сияющей улыбкой. — А если для улицы, то и красить не надо. Бросил в сарай, да и пусть стоит, барахлом наполняется. У тебя вон сколько ненужного во дворе валяется.       Это было последней каплей. Этот жизнерадостный бред он ещё мог как-то стерпеть, но то, что он в его двор нос суёт… Нет уж! Тут уж, извините, но ни в какие ворота не лезет!       — А ты в мой двор не смотри! — выхватывая ведро, огрызнулся Майкл. — Своим вон займись! Траву месяц покосить не можешь.       — Да это же я так, образно, чего ты…       — А я серьёзно! — буркнул Майкл, разворачиваясь и идя дальше по тропе. Хотелось бы быстро и злостно, да боялся опять споткнуться. — Газонокосилку месяц назад как взял, так до сих пор и не отдал! Я хоть свой хлам собираю, честно нажитый, а не чужой, да чтоб тебя!..       Он споткнулся опять, но удержался и, чертыхнувшись, пошёл дальше, сворачивая на развилке налево, оставляя Генри на лесной тропинке в полном недоумении, которое плескалось в нём, как пойманные им рыбки в ведре с кривой, но целой ручкой.       В целом, если логически подумать, а когда тебе не везёт, то только логикой и приходится руководствоваться, то Генри и не виноват. Ничего плохого он не сказал, зла не пожелал, не посмеялся даже, когда Майкл споткнулся. Но его так вымотал этот вечный оптимизм, бьющий ключом, так осточертел этот день, что он сорвался. Всё навалилось: и блесна, которую только-только купил и на первом же забросе дереву подарил; и разговоры под солнцепёком, за которыми не поспевал; и печальное лицо Бриджит, вплывающее даже сейчас в мыслях; а как последний гвоздь в крышку гроба — ведро любимое сломалось. Ладно хоть улова в нём не было, а то бы...       — Отлично! Оптимизм, видимо, заразен. Что, будем теперь, как этот везунчик, везде плюсы искать? — в полголоса бурчал Майкл, заразившись, видимо, не только оптимизмом, но ещё и болтливостью от Генри. — Хорошее ведро же было! Ну как можно было так уронить? Сколько оно уже падало? Да раз десять точно! А спотыкался об него сколько? О, тут и считать бессмысленно... Ну почему надо было именно сегодня сломаться? Ещё и при этом!       С силой пнув камень на тропе, он перехватил поудобнее ведро, засовывая его под мышку. Шаги были тяжёлые, жёсткие, будто самой земле мстил за свои невезения. А может, и правда мстил. Вбивал в неё всё негодование от этого неудачного дня, втаптывал разочарование от провальной рыбалки, приминал тухлое понимание того, что это невезение с ним на всю жизнь.       С тропы полетел ещё один камень. Майкл злился открыто, без прикрас, как маленький мальчишка, потому что дома себе такой роскоши позволить не мог. Не хотел ещё больше Бриджит расстраивать. Боялся однажды вместо жалости увидеть разочарование: неприкрытое, пустое, холодное. Нет, этих чувств в обожаемых карих глазах он не переживёт. Тут же топиться пойдёт, если единственная удача в жизни разочаруется в нём окончательно.       — Дурак! Нет чтобы отойти, в воду зайти немного, на худой конец, так нет же! Хотел нос утереть, показать, как нужно заки…       БУХ!       Майкл не успел среагировать, и поток порицания самого себя прервало… яблоко? Обычное, зелёное яблоко с налившимся красными боком. Майкл огляделся по сторонам, поднял взгляд к небу. Кругом только липы, буки да какие-то кусты. Ни одной яблони. Опустив взгляд на тропу и помигав пару раз, он наклонился за плодом, поднял, в руках покрутил, не очень веря в то, что видит, на всякий случай ещё помигал. Не пропало.       — Генри? — Оборачиваясь, предположил Майкл, но тропа оказалась пустой. Оглядев прищурившись ближайшие кусты и не заметив движения, он попробовал ещё раз: — Генри, если это ты, то я тебе это яблоко знаешь куда засу…       БУХ!       Тихо ругаясь (или не совсем тихо) под нос, взгляд вновь упал на тропу. Прокатившись несколько дюймов и скатившись на траву рядом с буком, замерло такое же яблоко, какое Майкл уже держал в руках, прикрывая пульсирующую от боли макушку. Шаг, ещё один — и вот он, как дурак, стоит над яблоком, смотрит недоверчиво, с подозрением, будто оно сейчас кинется на него и…       БУХ!       На этот раз яблоко приземлилось неподалёку от того места, где стоял Майкл. Ушибленная макушка порадовалась, а вот хозяин макушки… стоял на одном месте, тупо разглядывая только что приземлившийся плод, откусывая попутно тот, что в руке держал.       Хруст. Сладкий сок брызнул в рот. От яблока повеяло приятным, каким-то медовым ароматом. В этот самый момент, пока он разглядывал место укуса, в соседний ствол прилетело ещё одно яблоко. Оно, конечно, разбилось и выглядело не так презентабельно, как три до него: те упали удачнее и побились не так сильно. Но Майкл, сделав ещё один укус, подошёл к нему. Поглядел на разбитый плод, огляделся по сторонам для верности, наклонился, подцепил плод, отряхнул его немного и кинул в сломанное ведёрко подмышкой.       Майкл ходил от яблока к яблоку, поднимал, складывал в ведёрко, хотел было двигаться дальше, да только… что-то не дало. Присев на ближайший пенёк, стал ждать, сам не зная чего. Пока ждал, догрыз яблоко, вытащил из огрызка семечки. А что? Вдруг и взойдёт росточек? Яблоки-то хорошие, да и Бриджит давно какое-то деревце посадить во дворе хотела. От огрызка избавился, а вот семечки в карман убрал, проверив перед этим, не рваный ли, а то выйдет как с той мелочью на рынке месяц назад…       БУХ!       Сидел не зря. Только приземлился новый плод не на тропинку и не в дерево, а, пролетев приличное расстояние, плюхнулось чуть поодаль — на лесную полянку за кустами. Майкл решительно пролез через кусты, зацепился за сук, правда, но это не страшно, такое в его жизни сплошь и рядом, а вот яблоки с неба не каждый день падают.       Побыв на тропке какое-то время, ведро уже ломилось от побитых, но сладких и не утративших красоты яблок. Насвистывая под нос надоедливый мотив, чёрт знает откуда взявшийся в голове, Майкл вернулся на тропу, посмотрел на свой «улов», поднял глаза в небо и, прерывая напев, хмыкнул:       — А может, и не так всё плохо, а?       Майкл Эрншоу — самый невезучий житель деревни Оттери-Сент-Кэчпоул, что в английском графстве Девон, вернулся жарким летним днём с развивающейся на ветру леской, сломанным ведром без ручки, но абсолютно довольный собой. Его жена Бриджит долго выпытывала у мужа, где он взял такие вкусные и сладкие яблоки:       — Украл? А если не украл, то откуда взял тогда? Генри угостил? Так у них другие яблоки по вкусу. Откуда яблоки, Майкл?       — Повезло, — отвечал он жене, приобнимая за плечи. — Второй раз в жизни повезло. Глядишь, и на третий раз Господь смилуется. К тому времени и деревце как раз подрастёт. Качели на него сделаю. Будет наше маленькое везение качаться да за яблоками лазить.       Повезёт ли им так когда-то? Бриджит верила, что да. Так же, как и Майкл, который в тот же день посадил семечки во дворе под окнами дома.       Шарлотка из яблок вышла настолько превосходная, что на чай Бомонов позвали, точнее, Майкл позвал. Помириться. А Бомоны не с пустыми руками пришли: Генри блесну принёс из личных запасов, а Мэри рыбу пожарила, да такую вкусную, что Генри с Майклом условились ещё раз на рыбалку сходить, но подальше от того дерева, в блеснах и крючках. Хватит и одного везения…       Тепло голосов и смеха наполнили маленькую кухню семьи Эрншоу, а из открытого окошка ветер подхватил запах шарлотки, приготовленной из невесть откуда взявшихся яблок: медовых на вкус, зелёных с одним налившимся боком.       Точно такие же яблоки находили в разных частях леса и другие жители деревушки Оттери-Сент-Кэчпоул. Не в таких количествах, как Майкл тем днём, но находили. И никто из них никогда не задавался вполне логичным вопросом: «Откуда же прилетают эти волшебные яблочки?»