***

Праздник Равновесия за последние несколько часов окрасил всю столицу в золотой и чёрный. Орнаменты из солнц и лун, причудливые маски на лицах людей и два светила с противоположных сторон обзора – всё рукотворное и природное, казалось, разделяло всеобщую радость. Радость эта, правда, имела в большей мере ритуальный оттенок. Сколько разукрашенных гостей праздника воистину верили в пророчество? Уповали ли на него когда-либо организаторы ежегодных гуляний? Было ли всё это приевшейся традицией, существующей ныне лишь для того, чтобы впечатлять туристов? Эти вопросы не были редкостью среди народа, а многим столичным даже успели приесться. Зато вопрос о том, насколько сам Избранный разделяет всеобщие чаяния, звучал редко – по крайней мере, вслух. А у Избранного болела голова и нос чесался под увесистой маской, больше похожей на неудобный шлем, зигзагом разделённый на поровну усыпанные золотыми звёздами всепоглощающе-чёрное и чисто-белое, Сборы всегда занимали больше времени, чем ему хотелось бы. Вот и сейчас он, стоя посреди богатой ризницы, нетерпеливо топал ногой, пока его наставник доводил до ума церемониальное облачение. Разглядывать чужую седину не хотелось, поэтому взгляд голубых глаз был устремлён в сторону открытого окна, хоть выцепить оттуда что-то интересное не удавалось, да ещё и солнцезащитное стекло в прорезях маски не способствовало. – Энакин, потерпи немного, – руки Оби-Вана в успокаивающем жесте легли на плечи юноши, но тепла сквозь жёсткий материал не даровали. – Выступление ты уже отрепетировал, а больше от тебя ничего не требуется. – Ага, только стоять как истукан, – раздалось из-под маски глуховатое ворчание, – всем на посмешище. – Никакое не посмешище. Ты даёшь людям надежду, – что воистину было обнадёживающим, так это привычная тёплая улыбка наставника. – Мне б её кто дал, – Энакин фыркнул, пытаясь без касаний почесать нос. В глазах Оби-Вана промелькнуло сожаление. Словно он не должен был обрекать этого мальчика на такую судьбу. Словно он должен был отстаивать перед Советом право Энакина быть просто Энакином, без этого маскарада. Но разве можно было пойти против многовековых традиций, на которых держалась их церковь, держалось само верование? Столько поколений ждали явления Сына Солнц... Считалось, что дитя без отца, рождённое в краях песков, будет являть собой само Мироздание в теле человека. А теперь они просто берут этот незамутнённый осколок мироздания и выставляют чуть ли не как музейный экспонат. Всё бы ничего, но осколку этому пятнадцать лет, и он ничем почти не отличается от мальчишек своего возраста – только, может быть, излишней ранимостью и хлещущим через край энтузиазмом по поводу случайного набора узких интересов. До Энакина были другие. Каждые одиннадцать лет церковь выбирала самого дисциплинированного и вникшего в учение ребёнка из будущих жрецов, и тот до двадцати двух лет играл символическую роль Спасителя. Оби-Ван никогда им не завидовал. Даже в детстве он был рад осознанию того, что не подходит, хоть критерии избрания ему до сих пор были не совсем ясны. И вот ирония – теперь он вынужден каждый раз утопать в чувстве вины, помогая ученику с многослойным облачением и повторяя по десятому кругу запутанные и противоречащие друг другу наставления. Разве его Энакин заслужил проводить свою юность так? По пустым церковным залам со звенящей тишиной вокруг? По шумным площадям, на праздниках, что позволяли беззаботно веселиться всем, кроме него? И никто ведь не снимет с него эти обязательства. Очередной Праздник Равновесия однажды станет отметкой двадцатидвухлетия нынешнего мальчика… Но это ничего не будет значить. Он и есть Спаситель. Больше не нужны дети для заполнения тревожащего пустого места. Живой и бессмертный символ здесь. Об этом Оби-Ван думал каждый год. – А когда фестиваль закончится, поищем тебе всяких деталей для робота, – утешающе пообещал он, попутно подбирая и фиксируя серебряными бляшками просторные рукава. – Придумаешь ему каких-нибудь интересных функций, можно даже с нуля что-то изобрести… Ты у меня талантливый, так что точно выдумаешь что-нибудь. Будь это ещё робот для помощи с вот этой вознёй… Цены бы ему не было, – Кеноби раздражённо вздохнул, критическим взглядом оценивая свою работу. Оформление рукавов как-то затянулось. Нос Энакина продолжал чесаться, а тут ещё и в комнату ворвался лёгкий поток ветра, неся в себе свежий цветочный аромат. Уж кому-кому, а флористам от этих фестивалей больше всего пользы, ворчливо думал юноша, а сам аж слегка подался в сторону окна, стараясь сквозь маску ощутить и сам ветер, и все запахи с улицы. – Стой смирно, – устало вздохнул Оби-Ван, когда последняя бляшка защёлкнулась не там, где надо. – Ты снова всё прослушал, да? Сквозь завесу, делающую образ Избранного абсолютно непроницаемым для сторонних наблюдателей, видно не было, но Кеноби мог поклясться, что заметил виноватую улыбку. Конечно, это было лишь воображение, но слишком хорошо он знал своего нерадивого воспитанника. – Не совсем, – уклончиво ответил Энакин. – Ты что-то говорил про то, что обещаешь купить мне любые запчасти с чёрного рынка, если я вознамерюсь сделать робота-одевальщика? – Энакин! – возмущённо прикрикнул Оби-Ван. Из-под маски раздался приглушённый смешок. *** Когда ладони, предательски потея и дрожа, начали соскальзывать с церемониального жезла, а звуки оркестра – отзываться гулким эхом где-то в районе солнечного сплетения, стало не до смеха. Энакин закрыл глаза, отсчитывая такт и пытаясь в деталях представить, что сейчас происходит на сцене, по ту сторону кулис. Несмотря на все репетиции, он до сих пор не знал, насколько ему нравится эта часть. Танцовщица выходит на сцену, высокая и тонкая. Движения её по-ведьмински хищны и резки. Чем дольше она выводит свои ломаные пируэты, тем больше этот танец похож на что-то судорожное, хоть и идеально следующее хаотично пульсирующему ритму. Со звуками барабанов она скрюченными пальцами указывает на разные зоны зала, и освещение становится всё мрачнее, лишь один силуэт кружится в свете прожектора, словно захватывая всё внимание, пока тьма сгущается. Подол платья смазанным чернильным пятном следует за каждым прыжком, едва поспевая, но всё же нагоняя точёный силуэт, когда девушка вдруг падает на пол сцены – реалистичнее, чем ожидалось – и тянется к взволнованной и восторженной публике. Манит их, но тут же отвергает, стоит кому-то попытаться коснуться её, а затем встаёт, возвышаясь над людьми и играя немое злорадство. Раз. Два. Три. Четыре. Энакин точно определил, когда настал нужный момент для выхода второго танцора. Это было легко. Даже за кулисами стало чуть светлее. Он знал эту часть наизусть. Она ему точно не нравилась. Дисгармоничная музыка сменяется совершенно иной, больше похожей на кантату, но лейтмотив пробивается тот же, тревожный и печальный. Луч прожектора над танцором постепенно расширяет свой рассеянный свет. Он, одетый в белое, движется совсем иначе. На первый взгляд это даже не похоже на танец: он просто шагает в ритме музыки навстречу партнёрше с протянутой рукой. И всё же, грация и ритмичность делают своё дело, и даже до самого заядлого критика доходит – этот персонаж будто не даёт музыке полностью управлять им. Это становится ещё очевиднее, когда первая бесцеремонно хватает его за руку, пытаясь вовлечь в свой хаос. Раз. Два. Три. Четыре. С этого момента Энакину стоило бы напрячься, но на деле он уже успел хорошо поймать ритм, отрепетировать у себя в голове и почти успокоиться. Он был уверен в своих силах. Теперь Тьма и Свет танцуют вместе, и оба норовят взять роль ведущего, пока оркестр разрывается между двумя версиями композиции, сменяющими друг друга. Хор резко замолкает – и девушка зарывается пальцами в светлые пряди юноши, наклоняет его к себе и шепчет ему что-то (сколько репетиций было запорото на этом моменте – не сосчитать), после чего ведёт своё искажённое танго – без страсти, но с чем-то первобытно-жестоким в движениях. Однако тот, одним неуловимым движением, больше похожим на боевой приём, перехватывает контроль и обманчиво плавным движением руки опускает девушку на колени, играя тихое беззлобное торжество. Её героиня изображает покорность те несколько секунд, что длится мягкая и торжественная мелодия Света, после чего, метнувшись вперёд, сшибает партнёра на пол сцены подножкой, подсекающей его опорную ногу. И вот сейчас – точно сейчас, во время затянутого аккорда темы Тени, пока свет в зале тускнеет – финальная сцена первой части. Девушка стоит над упавшим юношей, а в её руке муляж кинжала, что был спрятан в незримом для публики кармане платья. Энакин ещё раз глубоко вздохнул, готовясь к выходу. В голове настойчиво звучала каждая реплика того юноши, что играл Свет. «Вы сбиваетесь с ритма». «Вам пора выучить движения, времени осталось мало». «Если позволите, дам Вам несколько советов». По сравнению с ним, с Избранным, этот парень был никем. Он – всего лишь младший жрец, подавшийся в стражи и уважаемый за это всей парикией. Ходили слухи, что до того, как Энакин был найден Церковью, именно его, одиннадцатилетнего Феруса Олина, хотели посвятить в Избранники. Всё было готово к тому, чтобы торжественно объявить его новым символом в конце Праздника Равновесия, но в тот день пророчество сбылось, и внезапно Избранным стал девятилетний оборванец, только прибывший в столицу. Так что зависть со стороны Феруса была ожидаема, как и вечное желание уколоть. Перед всеми сказать про перекрутившийся пояс, указать на все ошибки в танце, а после ещё напрашиваться проводить до покоев… Как можно было спокойно спать, зная, что за дверьми стоит заносчивый выскочка, затаивший обиду за то, что упустил тёплое местечко за решёткой из правил, запретов и масок? Как бы то ни было, Оби-Ван, будь он сейчас рядом, а не в ложе, сказал бы не распаляться перед выступлением, и оказался бы прав. Задумавшись, Энакин упустил несколько секунд, и оркестру пришлось потянуть время. Ничего. В зале этого даже не заметили. Ещё раз судорожно вдохнув воздух, Энакин шагнул в тёмную прорезь меж задних кулис, за одной из которых он прятался всё это время. Всё казалось замедленным, но в то же время ужасно скоротечным. Он мягко обвил запястье Тени, блокируя атаку кинжалом, а церемониальный жезл протянул Свету (это просто персонаж, не Ферус Олин, нельзя было думать о Ферусе!), вовлекая их обоих в новый танец уже как посредник. От музыки остался один лишь лейтмотив (по мнению Энакина, слишком уж минорно-трагичный для большого праздника), но пульс первой мелодии и гармония второй просачивались в него, на сей раз переплетаясь между собой, а не подавляя друг друга. И мир поплыл. Избранный пропускал ярость танца Тени через себя и передавал её Свету как настойчивость, а непоколебимое упрямство Света становилось в нём принятием. Так два танца сплелись в третий, похожий больше всего на транс – или же это Энакин погрузился в забытье и очнулся только в момент оглушительной тишины, даже не заметив, когда на заднем плане успели появиться, станцевать и завершить танец ещё два десятка танцоров? По правде говоря, услышать аплодисменты было бы приятнее, но они считались плохим тоном. Понять, почему, Энакин не мог, поэтому оставалось только мысленно посетовать на то, что он даже не знает, насколько был хорош, выдержать запутанную речь епископа и отправиться на выделенное ему обособленное место. Поворачиваться в сторону Оби-Вана не хотелось. Теперь, когда всё закончилось, та заминка казалась невероятно длинной, а каждое движение в танце – неуклюжим. Как назло, рядом ещё стоял в качестве одного из стражей именно Ферус. Наверняка мысленно прокручивал всё тот же позор Избранного. «Дали б ему отдохнуть после выступления, чтоб глаза не мозолил», – нервно подумал Избранный. Глаза он не так уж и мозолил. Энакин искоса смотрел на чуть всклокоченные тёмные волосы с золотыми прядями и раскрасневшееся лицо Феруса. Даже в таком состоянии внешность у него была как с показа. С показа невероятно занудных и придирчивых красавцев. Лучше бы не показывали, конечно, но раз уж показали, то можно и посмотреть. Тем более, за затемнёнными окошками маски направление взгляда Избранного было всё так же неразличимо. Даже Ферус был интереснее, чем происходящее на сцене. Ферус наклонился к уху Энакина, и нервы последнего моментально пришли в состояние напряжения. Разговоры не были запрещены, но позволялись скорее в исключительных случаях, вроде предупреждения о потенциальной опасности или сообщения об изменениях в планах. – Несмотря на все ошибки, Вы были прекрасны, Избранный, – тихо сказал Олин вместо чего-то из этого. Если бы маска могла покраснеть, то румянец пробился бы и через неё. Энакин шумно выдохнул от негодования. Что значит «несмотря на все ошибки»? Он свои-то ошибки видел? Руки, скрытые под длинным рукавом (одна бляшка, кажется, куда-то отлетела во время выступления…) нервно царапали поверхность шрамов. А самым возмутительным во всём этом было его собственное сердцебиение, чутко среагировавшее на похвалу. – Благодарю, но сейчас не время, Мой Страж, – поспешил Энакин уколоть Феруса в ответ. – Приношу извинения, – просто ответил Ферус, вернувшись в стойку смирно. Если бы не весь этот этикет, набивший оскомину, Энакин бы точно сказанул что-то в ответ на эти сомнительные извинения. Но он мог только злобно зыркнуть в чужую сторону и сделать вид, что концерт интересует его гораздо больше, чем возможность где-нибудь в параллельной вселенной начистить морду (хотя какая ж это морда) самодовольному гордецу. Решив, что с него хватит, Энакин решил просто дождаться антракта в виде уличных гуляний. *** В какой-то момент начало казаться, что антракт никогда не наступит. Но колокол прозвенел, и Энакину пришлось приложить титанические усилия, чтобы не сорваться с места как одичалый от изоляции за партой школьник. Следуя всем возможным правилам, он подождал, пока основная часть толпы покинет зал, и лишь затем встал и степенно направился к выходу. Ферус, словно тень, последовал за ним, не говоря ни слова (и даже этим безмерно раздражая). – Избранный! – раздался в коридоре голос Оби-Вана. Энакин остановился, ожидая, пока наставник его нагонит. Эта рекомендация о поведении казалась ему особенно дурацкой. Ещё унижаться перед ним будут… Не шибко он и осколок мироздания. Не больше, чем кто-либо другой, в любом случае. Тот же Ферус – чем не осколок? Хотя вот он наверняка отдавал себе отчёт в том, что не только Избранный – Дитя Солнц. Самого Солнце в чёлку поцеловало. – Да, Наставник? – голос Энакина звучал плоско и невыразительно, но мысленно он уже трижды перекувыркнулся от нетерпения и стыда. – Вы продемонстрировали прекрасную подготовку. Я с удовольствием наблюдал за Вашим выступлением, – в уголках глаз Оби-Вана виднелись морщинки, и это было добрым знаком. Можно было не беспокоиться, что во время переодевания будет полный разнос или даже противный незаслуженный нагоняй. У Энакина словно камень с сердца упал. Даже десять камней. – Благодарю, Наставник, – кивнул он, переживая эту лавину облегчения. – Вас, – повернувшись к Ферусу, Кеноби учтиво кивнул ему, – тоже благодарю за достойное зрелище. – Премного благодарен, – Ферус поклонился в ответ. – Мне нужен один из Стражей, если Вы не возражаете, – чрезмерно уважительный тон Оби-Вана начинал раздражать Энакина. Он нетерпеливо кивнул, надеясь, что наставник уведёт Феруса отсюда. Но из двух Стражей остался именно он. Остаток пути Энакин мысленно ворчал на Феруса. Его, значит, хвалит старший жрец и наставник самого Избранного, а он просто сухо отвечает? И никакого тебе волнения и даже розовых ушей? Мысль о том, чтобы посплетничать об этом с Оби-Ваном, пришлось закопать (это было пройденным этапом: не все сплетни наставник одобрял). Остальные размышления и возмущения похоронить не получалось. Оказавшись у двери ризницы, Ферус с недоумением взглянул на Избранного, не совсем понимая, почему они пришли именно сюда. – Ну что?! – утратив на мгновение самообладание, возмущённо спросил тот, после чего, исправившись, неловко добавил: – Творение Моё… Энакину тут же стало стыдно. Он слишком привык расслабляться в конце праздника, отбрасывать приличия и высказывать свои недовольства Оби-Вану. Это уже произошло как выработанный рефлекс. От неожиданности Ферус даже растерялся, позволив себе взглянуть на свою религиозную фигуру исподлобья. – Я лишь хотел уточнить, зачем мы здесь, – пояснил он. – В городе проводятся святые ритуалы в Вашу честь, и каждый, кто в Вас верует, хотел бы узреть Вас лично в этот день. – Мне одеяния поправить, тут отвалилось, – Энакин продемонстрировал пустое место на рукаве. – И убрать элементы для выступления. – Вот как, – Ферус кивнул. – Оказать ли Вам помощь? – Благодарю, но нет, – и, свернув этот непродуктивный диалог, Энакин юркнул за дверь. Закрыв её за собой, он выдохнул. До чего настырный парень этот Олин… Он всерьёз счёл, что Избранный привести себя в порядок сам не может? Это было практически оскорбительно. Но сидеть и дуться было некогда. Времени было не так уж и много, и терять его было нельзя. Суетливо порывшись среди висящих роб и уронив половину из них на пол, Энакин вытащил на свет недостроенного робота в человеческий рост и начал стремительно раздеваться, параллельно навешивая верхний слой церемониального одеяния на своё истинное творение (Феруса он не сотворял и не хотел бы). Результат получался какой-то тщедушный. Угловатый тощий силуэт рождал неуютный эффект. Пришлось снимать всё это и начинать заново, на этот раз с самых низов. А то народ ещё выдумает теорию, что Избранный давно умер и иссох. Раздался короткий стук в дверь. – Избранный? – голос Феруса звучал необычно растерянно. – Не входить! – голос прозвучал удивительно звонко без маски. Из окна дул сквозняк. Вспомнив, что он абсолютно голый и смутившись того, что он говорил с Ферусом в таком виде, Энакин нацепил на себя какую-то робу и продолжил колдовать над манекеном. Увлёкшись, он даже не подумал отвечать на дальнейшие стуки в дверь. – Вроде прилично, – пробормотал он, когда с расстояния полуметра робот действительно стал напоминать болванку, именуемую пафосным словом «Избранный». Попытавшись поставить робота на ноги, Энакин столкнулся с неожиданной проблемой: кажется, он плохо сохранял равновесие. Стоило ему лишь осмыслить этот факт, раздался звук падения груды металла, и практически секунда в секунду в ризницу вломился Ферус, вооружённый электропушкой. – Не с места, – жёстко сказал он, направляя оружие в сторону Энакина. Пристальный взгляд Феруса на мгновение метнулся к человеческому силуэту в одеяниях Избранного, нелепо распластавшемуся на полу, и к раскрытому окну. Энакин взглядом проделал тот же путь, намереваясь выпрыгнуть на улицу. – Последнее предупреждение, – не сводя с нарушителя глаз и прицела, Олин подошёл к роботу ближе. – Вы не успеете сбежать. Это было правдой. Паралич после атаки из электропушки настигал мгновенно и продолжался как раз до тех пор, пока преступника не доставят на допрос. Рассчитывать на то, что человек, которому доверили защиту самого Избранного, промахнётся, было глупо. Единственная причина, по которой Энакин сейчас ещё не валялся парализованным на полу – отсутствие оружии и агрессии в сторону стража. – Не психуй ты, – это мало сглаживало ситуацию. Оставалось только не двигаться и ждать. Благо, работал Ферус быстро. И отличал холодный металл от холодной на ощупь тоже. В голове его вдруг явно заработали какие-то шестерёнки, до этого дремавшие. – Избранный? – страж был ошеломлён, но всё ещё пытался сохранять видимость компетентности. – Ну, – раздражённо кивнул Энакин, сосредоточенно рассматривая свои руки. Ферус медленно опустил оружие, с недоверием глядя то на него, то на одеяния на полу. – Не потрудитесь объяснить ситуацию? – Мне надоело бестолково слоняться на праздниках… – неловко пожав плечами, признался Избранный. – Разницы особо никакой и нет. Этот робот имеет в лексиконе несколько фраз моим голосом, так что никто даже не заметил бы. Но он упал! Это из-за маски. Вообще-то она очень даже тяжёлая, – он поморщился от фантомного ощущения и почесал переносицу. Страж какое-то время обдумывал сказанное. Строгий взгляд тёмных глаз зафиксировался на этом юноше, выглядящем как простой мальчишка-сорванец. Растрёпанные русые волосы, россыпь едва заметных веснушек на носу и щеках, несколько старых шрамов на лице, внушительные мешки под глазами… Он был совсем юн и как-то нескладен. Ничто не выдавало в этом человеке религиозную фигуру. Живой миф. Осколок самого Мироздания. Ситуация была явно нештатная, а страж вдруг сам ощутил себя роботом, способным говорить только несколько записанных голосом Феруса Олина фраз. – Это… Не по правилам. – Да ты что, – апатично отозвался Энакин, не отвлекаясь от своих рук, и сам себе удивился. Как же просто быть наглым без всей этой мишуры… Хотя вообще-то не стоило бы. Тут у человека кризис веры грозил случиться. – Вы подвергли себя риску. – Это ты на меня пушку направил вообще-то! – по-мальчишески звонко воскликнул Избранный, сжав кулаки. Тело его за считанные мгновения напряглось, словно струна, готовое рвануться в драку. Тут и Ферус потерял самообладание. – Я должен применять оружие, если Вас атакуют! – возмущённо воскликнул он. – Но не против меня же! Кто вообще затевает драки на территории Церкви? – что-то в Энакине неприятненько затеплилось от осознания возможности в чём-то упрекнуть Феруса, хоть в глубине души он и понимал правоту стража. – Прямая атака Вашего сосуда – это преступление против… Мироздания, – Олин хотел звучать твёрдо, но запнулся на последнем слове. Вся эта концепция не особо вязалась с хамоватым мальчишкой напротив. Но если Мироздание такое и есть… Это многое прояснило бы по многим поводам. – Преступление против мироздания – это быть чёрствым занудой! – Энакин сам удивился тому, как громко это выпалил, и ещё больше удивился тому, что продолжил. – Какая вообще кому разница, я там буду ходить с тупым лицом под маской, или он? – пальцем он указал в сторону груды металла и одежды. – У него и то с равновесием лучше, чем у меня! У него в программе вся эта калибровка-балансировка есть. А я вообще ничего не понимаю в этом! – в голосе юноши звенели слёзы. – Меня-то никто не откалибрует! Ферус молчал. – Мне уже так надоело это всё, – всё никак не мог успокоиться Энакин. Ферус слушал. – Всё «осколок» да «осколок»! Как будто всё остальное целое, один я откололся и сижу, – в глазах щипало. Энакин часто заморгал и всё же не смог сдержать слёз. Он просто сел на пол, обхватив колени и рукавами робы пытаясь вытирать лицо. Унизительно. Так унизительно – разреветься при страже! При Ферусе Олине! Ферус не знал, что говорить. Ферус не знал, что делать. В протоколе не было ничего про то, что делать, когда у Избранного срыв. Может ли вообще быть у Избранного срыв? Конечно, может. Он же человек. Вот и прямое доказательство. В протоколе не было указано, что Избранный – человек. Было про предвидение и про бессмертие (и то, и другое не были точно подтверждены). Было про восстановление баланса света и тьмы, что бы это ни значило. Было про космическое сияние и даже про способность поворачивать время вспять. Но про то, что Избранный умеет плакать… – Ни один робот Вас не заменит, – тихо произнёс Ферус, усаживаясь рядом, – даже самый откалиброванный. Энакин не поднял головы, продолжая шмыгать носом. – Люди тянутся не к Вашим одеяниям, а к Вашему свету и Вашей бездне, переплетённым воедино. – Отстань, – буркнул Скайуокер, – я ничего не понимаю в этом всё равно. – Вы – высшая форма человечности. Сочетание противоположностей, противоречий. И Вам даровано однажды научиться с этим жить и даровать свою мудрость миру, – Олин говорил размеренно, тщательно подбирая слова, стараясь вместить в них то, что он сам всегда думал о роли Избранного. – Думаю, как-то так. – Как же я научусь, если я… – громкий всхлип. – Если меня… Слова не помогали. Ферус осторожно, словно взаимодействуя с чем-то невероятно хрупким, положил руку на содрогающееся плечо. Это было запрещено. Никто не смел касаться Избранного вот так просто. Во время репетиций и танцев Ферус старался не думать о том, насколько это редкий и драгоценный опыт. Он старался сосредотачиваться на работе и игнорировать волнение в сердце от соприкосновения с сосудом самой сути вещей. Но сейчас он прикасался не к Избранному. Не к Мирозданию. А к Энакину. К потерянному и плачущему юноше, уткнувшемуся в колени и рыдающему над роботом, укрытым дорогими одеяниями. А тот не отстранился, лишь двинулся навстречу неловкой ласке. Уловив это движение, Ферус осторожно и мягко обнял Энакина, поглаживая по спине. – Я робота этого сам собрал, – уткнувшись в чужое плечо, тихо произнёс Энакин. – Ох. Ничего себе, – всё, что мог сказать Ферус, растерявшись от резкой смены темы. – Он на электричестве. Не на пару. – Правда? Энакин кивнул. Было бы здорово, если бы Ферус назвал его умницей и как-нибудь выразил восторг. Но и объятий вроде как хватало, таких неуклюжих и неожиданных, неудобных в этой позе и с доспехом стража. – Покажешь тогда его функции? – попросил Ферус. – Можем больше не идти на праздник. Юноша, названный осколком мироздания, всхлипнул и прижался ближе к своему стражу. Цветочный аромат мягким потоком заполнял комнату.