Часть 1

И словно преступленье

Меня к тебе влечёт

Искусанный в смятенье

Вишневый нежный рот

Еще одно мгновенье

И я тебе скажу:

«Не радость, а мученье

В тебе я нахожу»

О. Мандельштам       

      Ольга соскользнула с постели бесшумно, словно тень, скользнувшая по антикварным обоям. Она старалась не тревожить сон Серёжи — своего донора и, по удачному сочетанию обстоятельств, весьма темпераментного любовника. Свечи в массивных канделябрах давно захлебнулись в собственном воске, превратившись в уродливые костяные наросты. Ольга рывком распахнула створку окна, впуская в спальню липкую сырость смоленского февраля. Особняк, помнивший еще дореволюционные метели, наполнился запахом талого снега — живым такая встряска только на пользу.       Пока брюнет безмятежно сопел, утопая в измятом бархате, хозяйка дома перенесла вешалку с платьем в гостиную, где в углах затаилась густая готическая тьма. В этих стенах всё еще жил призрак их общего прошлого с Жаном. Именно здесь они обустраивали свое гнездо после венчания в 1880-м. Ольга обвела взглядом лепнину — этот дом умирал и воскресал вместе с ней. В 1917-м он пылал, подожженный крестьянами, а в 1944-м его, заминировав фундамент, взорвали немцы при отступлении из Смоленска. Каждый раз Ольга восстанавливала его по кирпичу, маниакально воссоздавая декорации своей человеческой жизни.       Проходя мимо ростового зеркала в золоченой раме, она мельком взглянула на свое безупречное отражение — за сто с лишним лет ни одной морщинки. Душ зашипел, окутывая кафель плотным паром и смывая остатки ночного дурмана. Ольга накинула шелковый халат и выбралась на каменное крыльцо с теплой чашкой «первой группы». Бледное солнце заставляло её лишь чуть сильнее щуриться. Она коснулась губ, слизывая алую каплю, и ощутила, как в голове эхом отдаются строчки стихотворения: «Не радость, а мученье Я нахожу в тебе...» — так мог бы сказать ей Жан, так могла бы сказать она сама любому из своих мужчин.       Промозглый ветер перебирал ее мокрые волосы. — Чистое самоубийство, mon ange, — голос Дешама, занудный и ироничный, до сих пор звучал в её мыслях при каждом удобном случае.       В 1890-м она действительно совершила «преступление», выбрав смерть и вынудив Жана влить ей свою кровь. С тех пор их общая вечность превратилась в изысканную пытку, где каждый находил в другом лишь мученье. Ольга усмехнулась — высокомерно и с той бесконечной усталостью, которую дарит бессмертие. Смерть не грозила ей так давно, что цифры в календаре потеряли смысл.       Утро было по-своему хорошим, но пора было возвращаться к маскировке. Серёжа мог поваляться: его пара по психологии была лишь третьей. Парень пребывал в блаженном оцепенении — коктейль из влюбленности и «Кристалла», который он регулярно употреблял с друзьями по рок-группе, превращал его реальность в вязкий кисель. После нищеты родительской хрущевки, пропахшей перегаром и безнадегой, этот особняк казался ему раем. Глядя на его искусанный в наркотическом смятенье рот, Ольга чувствовала лишь холодное, хищное любопытство. Химия в крови надежно прятала от него всё: и странный холод ее кожи, и слишком острые клыки.       Уже надевая пальто, сшитое на заказ у московской портнихи (графиня Воронцова не изменяла привычкам веками), она уловила за спиной мягкое шлепанье босых ног. — Увидимся на лекции. Не опаздывай, мой хороший, — не оборачиваясь, бросила Ольга.       Чуткое ухо зафиксировало каждый сбившийся ритм его пульса. Серёжа, все еще находясь в плену наркотической неги, посмотрел ей вслед остекленевшим взглядом. Он судорожно сглотнул и, рухнув на диван, вцепился в ее еще влажный халат, уткнувшись в него лицом, словно в единственную опору в своем плывущем мире.       Ольга Анваровна Воронцова вошла в аудиторию, и тяжёлая дверь отсекла гул университетских коридоров. Заняв место за кафедрой, она на мгновение прикрыла глаза: её захлестнуло концентрированным запахом молодой жизни. Воздух здесь был пропитан ароматом свежей, пульсирующей крови — влекущей и вязкой, какой не бывает в стерильных порциях из холодильника Дешама. Никакие запасы не могли заменить эту жидкость с острым металлическим привкусом.       Студенческая среда никогда не пугала Воронцову. За полтора века она видела всё: и чадные кружки морфинистов, и подвальные собрания мистиков, и изысканные декадентские салоны Петербурга. Её всегда влекла талантливая молодёжь — та самая искра, которую она, — одна из лучших учениц великого Станиславского, — умела безошибочно разглядеть под любой маской. В Смоленске Ольга виртуозно совмещала две роли: холодного преподавателя психологии и страстного режиссера студенческого театра. Она препарировала чужие комплексы на лекциях, чтобы вечером, на репетициях, учить подростков не фальшивить, а проживать роль на сцене.       Ольга Анваровна начала лекцию. Её голос, поставленный еще в императорских театрах, был безупречен. В ней всё ещё жила ослепительная графиня Серебряного века, застывшая в своей зрелой, тревожной красоте.       Спустя десять минут дверь жалобно скрипнула. В проёме, стыдливо пряча взгляд, замер опоздавший. — Автобус сломался... Пробки... — промямлил он в пол. — Займите место, — отсекла Ольга. — После занятия — в мой кабинет.       От могильного холода в интонациях студенты синхронно выдохнули, втягивая головы в плечи. — Вот сука, — едва слышно просипел на ухо Барановскому сосед, утыкаясь в тетрадь. — Да-а-а... — мечтательно отозвался Серёжа. В его расширенных зрачках Ольга Анваровна отражалась как единственное солнце. Под действием «Кристалла» он не чувствовал страха — только тягучую, болезненную преданность. Для него она была и мастером, и божеством, и единственным зрителем в его размытом, пропитанном химией мире. — От неё выходят — в лице ни кровинки, — продолжал язвить сосед. — И ведь ни один гад не нажаловался, терпят. Серёжа понимающе вздохнул, выводя в тетради бессмысленные круги. Он-то знал, что настоящему искусству — как и настоящему хищнику — всегда требуется полная отдача. — У меня на курсе неуспевающих нет, — напоследок «обнадежила» притихшую толпу Ольга Анваровна. В её взгляде на мгновение мелькнул опасный азарт режиссера, выбирающего исполнителя на роль жертвы в новом акте. — По крайней мере, до сессии доживают все.        Следующий день.       В обеденный перерыв Жан Иванович старался раствориться в тишине своего кабинета. За больничной рутиной скрывалось настоящее логово: коллекция винтажных скальпелей, батарея подаренного пациентами дорогого коньяка и нижний ящик стола, доверху забитый кружевными трофеями — склад женского белья, оставленный медсестрами в порыве страсти. Пока коллеги штурмовали столовую, Жан — хирург от Бога и порочный эстет по призванию — вытянулся на кушетке. Едва он прикрыл глаза после изнурительного марафона в операционной, как в дверь оглушительно и по-хозяйски постучали.       Жан дернул ручку. На пороге, сияя безмятежной улыбкой пенсионера, стоял Святослав Вернидубович в своей вечной засаленной куртке. — Как хорошо, сынок, что не занят, — Кривич просочился внутрь, отодвигая Жана плечом. — Гляжу — обед у людей. Дай, думаю, зайду, проведаю. — Угу, — Жан выдавил из себя остатки вежливости. — Только из операционной. Повезло тебе, дедуль, что застал. — Всё в заботах, Жанчик. А это кто у тебя? — Дед бесцеремонно выудил из папки бумаги. На соседнем столе, заваленном справочниками, сиротливо поблескивал линзами микроскоп — сегодня Дешаму было явно не до опытов. — Зеленцов Фёдор... Помню, помню. Был у меня лет тридцать назад знакомец с такой фамилией. В дурака с ним перекидывались под липкой, а он потом куда-то запропастилси. Вот и свиделись, ишь ты... Обширный инфаркт, значит. Доигрался Федя.       Жан мельком глянул на карту, которую в полузабытьи прихватил из ординаторской. Теперь придется тащить обратно в кардиологию. — Дедуль, ты по делу? — Жан постарался придать голосу твердость, — Кровь завтра утром принесу, как обычно. Смену сдам и приду. — Да я так, покалякать зашел.       Жан плеснул в лицо ледяной водой, мельком глянув в зеркало: аристократическая горбинка носа и холодные глаза хищника. Он сел за стол, чувствуя, как под рукой слегка вибрирует от переполненности тот самый «бельевой» ящик. — Деда родного даже не угостишь? Эх, а ведь в былые времена гость... — старик выжидающе вздохнул. — Крови нет, дедуль, — отрезал Жан. — Извини. — Барыньке своей отнес, ясное дело, — дед недобро ухмыльнулся, и в его взгляде на мгновение проступило что-то первобытное. — Разве я не понимаю — там у тебя семья. — С чего ты взял? — Жан попытался сохранить невозмутимость. — У Ольги студентов хватает, голодная не останется. Да и не появлялась она у меня уже месяц. — Ишь ты! Месяц? — Кривич прищурился. — А Хранители не захаживали? Дешам красноречиво развел руками: — А с чего бы им приходить? Трупов обескровленных нет. — На нет и суда нет, — легко согласился Кривич, поднимаясь. — Ладно, сынок, пойду погуляю. В моем возрасте движение — жизнь.       Жан запер за ним дверь. Но стоило ему коснуться подушки, как в кармане настойчиво завибрировал телефон. На экране светилось лицо графини Воронцовой. Вампир скрипнул зубами, читая сообщение: «Жду на нашем месте. Cito!»              Старинное кладбище было занесено снегом. Жан переминался с ноги на ногу у могилы графини Воронцовой. Путь от городской больницы до старинной усыпальницы доктор Дешам проделал, полагаясь на вампирские силы. Вампирская скорость превратила город в смазанную серую ленту. В руках Жана была объемная сумка с запасом донорской и собственой древней крови. Срочность в СМС Ольги встревожила Дешама.       Паническое сообщение Ольги пахло катастрофой. Не обнаружив её в условленном месте, Жан выхватил смартфон. Пальцы в тонких кожаных перчатках лихорадочно вбивали текст: «СКИНЬ БУЛАВКУ. Я ТЕБЯ ЗАБЕРУ»       Экран светился мертвенно-голубым, но мессенджеры хранили гробовое молчание. Ни звонки, ни уведомления не пробивали эту внезапную тишину. Что же могло с ней случиться?              Жан прислонился к памятнику, пытаясь найти опору под внезапно ослабевшими ногами. Ветер завывал, гуляя по открытому полю, забирался под воротник. Даже шарф не спасал от колючих снежинок.       Ольга... Его личное проклятие с 1880-х. Неуправляемая, пропитанная ядом декаданса, она всегда была для него слишком живой, даже когда он вырвал её из лап смерти, обратив в подобие себя. Святослав Вернидубович не зря ворчал о проблемах с Хранителями — оставлять её одну в этом веке было верхом безрассудства. В груди Жана вскипел гнев — на себя, на её неуемную жажду свободы.        «Хватит! — билось в голове. — Если выкарабкаемся, запру её под замок. Будет жить под моим надзором».       Но в вое метели ему послышался её переливчатый, насмешливый смех.       «И что ты мне сделаешь, Жан? Ни-че-го...»       Действительно, что? Прошел восемьдесят один год с их официального развода в 1939-м, а кровные узы в мире современной нежити стоили не дороже ломаного гроша. Дедуля Кривич предупреждал: те, кого мы «создаем», уходят первыми.       Жан закрыл глаза. Вместе жить было невыносимо — их общая вечность превратилась в медленную ампутацию чувств. Но и порознь... Порознь мир казался лишь пустой операционной после неудачного исхода.       Февральская мгла расступилась. Ольга возникла неожиданно, выплыв из-за заиндевелого надгробия. Она скользнула к склепу мимо замерших ангелов, словно само воплощение старого Петербурга. — Прости меня, Жан, — сорвалось с её бледных губ едва слышным шелестом. — Сама виновата, — отрезал Дешам.       Профессиональный инстинкт хирурга взял верх над гневом: он властно перехватил её запястье, впиваясь пальцами в холодную кожу, выстукивая ритм её не-жизни. Ольга замерла с улыбкой сфинкса, позволяя доктору закончить этот ритуал осмотра. — Со мной всё в порядке. Помощь нужна человеку. Вот образец.       Жан, чьи нервы наконец отпустили стальную хватку, принял одноразовый шприц с бурой жидкостью. Выдавил каплю на язык, позволяя рецепторам считать код чужой болезни. Клыки непроизвольно вышли из десен, пробуя металл на вкус. — Тяжелое воспаление. Сильное малокровие! Нет, это не чахотка, дорогая, — заключил он, возвращая маску невозмутимости. — По крайней мере, пока. Дыхание затруднено? — Нет... — Значит, скоро будет. Ты за рулем?       На обочине шоссе, разрезая серый февральский пейзаж, сияла её машина. Насыщенный синий цвет кузова выглядел среди смоленских снегов вызывающим пятном, приковывая взгляды случайных теней. — Ты вылечишь его? — Ольга сорвалась с места, едва Жан захлопнул дверь.       Стрелка спидометра поползла вверх с пугающей скоростью. Жан недовольно покосился на приборную панель: Ольга по-прежнему играла со смертью, бравируя бессмертием. — Вылечу. Но почему не больница? Сейчас пневмонию лечат за неделю. — Ты наверняка почувствовал химию в его крови. Я не хочу, чтобы его отчислили из университета. — Это твой студент?! — Жан зашипел, и в этом звуке прорезался голос офицера двенадцатого года. — Помилуй, Ольга... Я был о тебе лучшего мнения. — Ты же не станешь ревновать к разнообразию в моем скудном меню? — попыталась она вернуть беседе прежнюю легкость.       Но суровая складка на переносице Жана стала еще глубже. — Мне кажется, он для тебя не просто еда, — утвердительно произнес он. — Ты невыносимо душный, Жан. Идем, сам всё увидишь.       Они въехали на заросшую аллею. Когда-то здесь был английский парк, теперь же лес возвращал себе территорию, душил усадьбу в объятиях. Римские колонны на крыльце казались костями вымершего исполина. Половина особняка лежала в руинах, но жилая часть манила теплым светом высоких окон и тонкой струйкой дыма из трубы. — Приехали, — гравий хрустнул под её каблучками. — Умоляю, не напугай его. Он такой ранимый. — Разумеется. Голубые глаза, тонкая натура... — ядовито процедил Жан. — Я думала, ты меня не слушал, — пробормотала Ольга, лихорадочно роясь в сумке в поисках ключей.       Жан, сохранив на лице маску ледяного презрения, достал из кармана пальто свой ключ — тот самый, что подошел бы к этой двери и в восьмидесятом году прошлого века. Замок поддался с тихим, вековым вздохом.             Жан зажег свечи. Огонь нехотя пополз по фитилям, выхватывая из темноты остатки былого величия, перемешанные с современным мусором. Просторная прихожая могла бы сойти за уютную, если бы не переполненный черный мешок в углу, из которого вызывающе поблескивало стекло пивных бутылок и жестяное нутро банок.       Дешам действовал машинально. На антикварном столике легла стерильная салфетка, следом — ампулы, пакеты с донорской кровью и система для капельницы. Движения хирурга были точными, лишенными суеты, отточенными еще в полевых лазаретах девятнадцатого века. — Он хотя бы в сознании? — спросил Жан, вонзая иглу в резиновую пробку флакона с антибиотиком. — Когда я уходила, Сережа спал, — отозвалась Ольга.       Она скрылась за тяжелой алой занавеской, отделявшей ее личное пространство от залы. Через мгновение взору доктора предстал студент. Юноша пребывал в зыбком мареве полусна, явно не осознавая ни присутствия векового вампира, ни серьезности своего положения. — Уложи его на диван и укрой пледом, — распорядился Жан. — Из пролома в левом крыле тянет холодом. Этот сквозняк станет для него последним.       Пока Ольга возилась с больным, Жан подбросил полено в камин. Сухое дерево занялось мгновенно, бросая оранжевые блики на бледное лицо Сережи. Забыв о графине и своих подозрениях, Дешам полностью погрузился в работу. Он прослушал легкие, простучал грудную клетку, неодобрительно цокая языком на каждый хрип. Укол в бедро заставил парня вздрогнуть.       Сережа глухо заворчал, пытаясь отвернуться от света и боли. — Надо потерпеть, мой дорогой, — ласково, почти по-отечески проговорил Жан, вводя лекарство.       Жан закрепил иглу пластырем и сел на край дивана, фиксируя руку пациента. Донорская кровь — его собственная «хирургическая» смесь — мерно потекла в вену. После третьей порции веки парня дрогнули.       Когда Серёжа открыл глаза, Дешам невольно замер: такой пронзительной, озерной синевы он не встречал со времен парижских салонов сороковых годов. — В самом деле, редкая красота, — Жан вскинул голову, в упор глядя на Ольгу.       Графиня ответила виноватой, почти девичьей улыбкой. — Теперь я не сомневаюсь, что это твой избранник. Полно лгать, Ольга. — Глупости какие! Я — и этот мальчик? — Этот «мальчик» идеально вписывается в твою эстетику, — Жан рывком поднялся, натягивая пальто и повязывая всё еще влажный шарф. — Цвет его глаз точь-в-точь совпадает с кузовом твоего автомобиля. А это твой любимый цвет.       Он дергано усмехнулся. Ничего не меняется: век за веком графиня Воронцова коллекционирует изящные руины. Жан привычно проверил пульс больного и направился к выходу. — Я возвращаюсь в больницу. Оставляю тебя в роли сиделки. Вернусь вечером для инъекции, повторим ночью. Дверь оставь открытой. Тебе нужен запас крови? — спросил он, поправляя кепку перед зеркалом. — Нет, я перекусила по дороге, — отозвалась Ольга, поднимаясь, чтобы проводить его. — А я-то гадал, почему нам не встретился ни один патруль, — многозначительно хмыкнул Жан. — Ты, стало быть, отправила их на покой. Смотри, Оленька, такими темпами на пороге материализуются Хранители. Или сам дедушка соизволит навестить. Он, кстати, недавно интересовался твоим житьем-бытьем.       При упоминании Святослава Вернидубовича Ольга заметно переменилась в лице. — Хорошо, Жан. Я зайду к вам. Только вытащи Серёжу, умоляю, — она встала напротив него, преграждая путь. — Ты сама твердила, что он крепок, — Жан подчеркнуто сохранял дистанцию. — Организм молодой, поглядим на реакцию на антибиотики. Почки и печень в изумительном порядке, сердце — как швейцарский механизм. А вот легкие он где-то безнадежно застудил.       Ольга шагнула вплотную, её пальцы привычно скользнули по его плечам, ища прежней опоры. — Жан... — Нет, Оля. Я безнадежно опаздываю, — он мягко, но решительно высвободился, глядя на неё с застарелой грустью. — Тебя подбросить? — Сам доберусь. А ты не смей оставлять его без присмотра. Он всё еще в дурмане — выйдет на твое обледенелое крыльцо и замерзнет насмерть. Хлопот потом не оберешься. — Он приходил в себя? — Угу... — Что-нибудь ел? — А что сейчас едят люди? — Ольга недоуменно пожала плечами, словно спрашивала о рационе доисторических ящеров.       Жан по привычке грустно вздохнул. Он и сам давно забыл вкус земной пищи, хотя из больничной столовой регулярно доносились ароматы, которые вряд ли одобрил бы шеф-повар из его французского прошлого. — Ты выяснила, что с ним произошло? — осведомился Дешам, вешая пальто на крючок. — Поехали с друзьями в Вешки. Уснули под березками. Романтика окраин. — Чем им гараж не угодил? Там хотя бы шансов замерзнуть меньше. Причину малокровия, полагаю, и уточнять не стоит, — незаинтересованно пробормотал Жан.       Он откинул одеяло и точным движением ввел иглу в бедро Барановского. Очередная доза антибиотика ушла в кровь студента. Жан избавился от шприца и стянул перчатки, чувствуя на себе колючий взгляд Ольги. — Не смотри на меня так! — вспылила она. — А как мне на тебя смотреть? Вечером жди деда.       На глаза Ольги мгновенно навернулись слезы — ее излюбленное оружие времен декаданса. Не раздумывая, она влепила Жану хлесткую пощечину. — Lâche... Traître... Зря я доверилась тебе. — Ты всё еще вольна отправить своего кавалера в клинику. У меня и без него хватает работы, — усмехнулся Дешам, чувствуя, как на щеке расцветает жаркий отпечаток ладони. — Жан, клянусь тебе... — Расскажешь всё Кривичу, — Жан устало мотнул столетней головой, отказываясь слушать оправдания. — Лучше тебе. Я ничего не нарушила, — упрямо твердила Ольга. — Всего каплю. Чистая дегустация.       Она была чертовски убедительна. Жан и сам знал этот зуд — пару глотков свежей, горячей крови, дарующей иллюзию жизни мертвому телу. Восхитительной, непревзойденной... Главное — вовремя извлечь клыки. Но графиня Воронцова всегда была натурой увлекающейся, и в их общем прошлом хватало страниц, которые не стоило перечитывать. — Оля, прекрати. Ты достаточно взрослая, чтобы нести ответственность, — печально произнес Жан. — Жан, Жан... Мы всегда умели договориться. Единственный мой...       Ольга плавно скользнула к его ногам, ловко и привычно расправляясь с ремнем и молнией его брюк. — Оленька, но помилуй, не здесь же... Тебе удобно на этом мраморе? Подложи подушку. Ольга... Графиня! Святая Дева...       Спустя несколько минут лихорадочного забытья: — Моя девочка... ...... ...... — Ma délicatesse française, — прошептала Ольга, медленно облизывая губы. — Вот, возьми платок. — Merci.       Жан застегнул молнию и обессиленно опустился на диван, рядом с мирно посапывающим Барановским. — Это было совсем необязательно, — пробормотал он, пытаясь отыскать свое самообладание. — Но тебе ведь понравилось. Я скучала по тебе, Жан...       Ольга опустилась на диван напротив, с тихим торжеством любуясь обоими: и Жаном, и Серёжей. В этой мизансцене было что-то от классического декаданса — две тени прошлого, замершие над хрупкой жертвой настоящего. — Милая моя, а теперь рассказывай всё с самого начала, — Жан постарался вернуть голосу привычную сухость хирурга. — Рассказывать нечего, Жан. Это просто Серёжа. — И отчего же этот «просто Серёжа» удостоился столь высокого рвения с твоей стороны? Почему ты так за него волнуешься? — Тебе показалось, — Ольга небрежно поправила кружево на рукаве, не сводя глаз со студента.       Жан тонко улыбнулся. Ну, допустим... Не стоило выставлять напоказ свою ревность — это было бы слишком банальным подарком для графини Воронцовой. Возможно, она именно этого и добивалась. — Хорошо. Очень хорошо. Постарайся выяснить название той отравы, которую он принимал. Какая-то новая дрянь... — Жан, я давно хотела с тобой поговорить, — начала было Ольга, и в её голосе прорезалась искренняя, почти забытая ими обоими нота.       Жан несколько мгновений смотрел на неё, раздумывая и почти желая поддаться чувствам, но стоило Ольге сделать шаг вперед, как профессиональный скепсис, отточенный десятилетиями, заставил его отстраниться. — Ночью я приду сделать укол твоему «просто Серёже», — отрезал он, надевая перчатки. — Приготовь к моему визиту чистые полотенца.       Жан вернулся в обитель Кривича и привычным жестом заглянул в недра холодильника. — Ничего себе! У нас завелся новый добытчик! — воскликнул он, заметив выстроившиеся в ряд пластиковые бутылки.       Но стоило ему сделать глоток, как лицо хирурга исказилось в гримасе отвращения. Он едва сдержал рвотный позыв. — Женёк! — рявкнул Жан на весь дом. Из коридора донеслось знакомое шарканье — тяжелое, с хриплым придыханием старой нежити. — Чего разоряешься, Жанчик? — в проеме показалась массивная фигура Святослава Вернидубовича. — Дедуль, извини за шум, но у нас чрезвычайное происшествие, — Жан брезгливо потряс бутылкой. — Из-за этого «урожая» Хранители будут здесь до заката. Это не кровь, это яд. — Типун тебе на язык, француз... Женечка, а ну иди к деду! — вкрадчиво, с опасной лаской позвал Кривич.       Младший за запертой дверью яростно рубился в сеть, отгородившись от мира неоновым свечением монитора и тяжелыми басами в наушниках.       Дед, не тратя слов на оклики, по-медвежьи подкрался и коротко, веско боднул геймерское кресло сапогом. — Дедуль, ты и так на ногу жалуешься, поберег бы себя, — со вздохом заметил Жан, наблюдая за экзекуцией.       Женя подскочил, сорвал наушники и недовольно засопел, вжимая голову в плечи. — Поведай нам, Женечка, где ты раздобыл этот нектар? — сладким голосом осведомился Жан. — Да чё... В Вешках. Там пацаны сидели, отдыхали. Ну, я с каждого по чуть-чуть... Слил в тару. — Твой «чуть-чуть» сейчас у меня в отделении на капельницах, — едко отрезал Дешам. — Пришлось делать экстренное переливание. Три дозы ушли, чтобы он не отдал концы прямо на кушетке. И вместо чистой донорской крови мы получили вот эту химическую бурду. Дедуль, ты сам-то рискнул это пробовать? — Да он в раковину свой стакан спустил, побрезговал, — буркнул Женя, косясь на тяжелый кулак Кривича.       Жан оглядел комнату, поправил упавшую гарнитуру. Вещь была превосходная, звук — чистый кристалл. Винил, конечно, не заменит души, но бездонные архивы сети порой подкидывали нечто стоящее даже для столетнего ценителя. — Слушай приказ: из дома ни шагу. Твоих друзей по «отдыху» пока ищут. Ждем Аннушку, — припечатал Жан.       При упоминании Остроумовой Дятлов заметно сдулся. Анна умела находить подход к молодежи: её профилактические беседы обычно конвертировались в бесконечные наряды по кухне и чистку кафеля в местах общего пользования. — Да ладно, дядь Жан, — пролепетал Женя. — Всё будет ок. — Говна тебе на порог! — громыхнул Кривич, теряя терпение. — Эх, Женёчек! Я ж тебя как наставлял? По совести людей пользовать, без лишка! А ты что устроил, мародер недоделанный?       Жан лишь молча пожал плечами и скрылся в своей комнате. Дедуля, конечно, нашел тоже чему учить, но Женя — фрукт еще тот. Ни меры, ни изящества.       Аннушка влетела в дом, аж искры из глаз. Вид у неё был такой, будто она только что разогнала демонстрацию или, как минимум, очередь в регистратуру. Она без лишних церемоний приложилась к злополучной бутылке, сняла пробу и, ни капли не поморщившись, допила всё до капли. Не буржуи, чтобы добром разбрасываться. — Чего вы такие постные сидите, как на поминках? — бросила она, окинув взглядом деда и Жана. — Наш юный натуралист Женёк на промысел выбирался, — поделился новостями Жан. — С почином, так сказать... Результат сомнительный, но массовый. — А ничего, кстати, бурда. Забористая, — философски заметила Анна, вытирая губы. — Другой сейчас днем с огнем не сыщешь, все на химии сидят.       Ближе к полуночи Жан, стараясь не скрипеть половицами, выскользнул за порог. Долг звал в особняк Воронцовой — инъекция для Сергея не терпела отлагательств, да и неоконченный разговор с Ольгой тянул за душу сильнее любого обязательства. — Опять по бабам намылился, — проворчал дед, едва за Жаном закрылась дверь. — Может, в отделение вызвали, экстренный случай, — резонно возразила Анна, поправляя строгий воротник. — Ага, вызывали его... Знаю я эту породу, — хмыкнул Кривич. — он и без вызовов сам приходит, кобель французский.       Святослав Вернидубович скептически крякнул и привычно нырнул в свой дубовый ящик, с глухим стуком захлопнув крышку.