Сложно ли будет сделать это?

Её мир пах пылью, лекарствами и чем-то липким, похожим на засохшую кровь. В палате было слишком тихо, чтобы жить, и слишком светло, чтобы умереть. Белые стены — ровные, гладкие, безликие — разъедали взгляд, и казалось, что под этим слоем краски скрываются крики. Она лежала на жёсткой койке, привязанная кожаными ремнями, как опасный зверь. Но здесь никто не говорил, что она опасная. Шёпотом, проходя мимо, санитары произносили другое слово: «Сломанная». Имя она забыла. Оно растворилось где-то между воплями, дымом, зелёной вспышкой света и дрожащей ладонью, которую она когда-то держала. Но была память — обрывки, рвущиеся на поверхность, как занозы под ногтями. Сначала — голос. Нежный, звонкий, с золотистой теплотой в каждом звуке. — Ты слишком переживаешь, всё будет хорошо… Она дёрнулась, ремень впился в запястье, кожа разошлась, кровь проступила тёмным бисером. Боль — сладкая, живая. Она втянула воздух, будто впервые за долгое время. На мгновение ей показалось, что чувствовать боль лучше, чем не чувствовать ничего. И вот — имя. Седрик. Губы едва слышно зашептали его, словно молитву, от которой не было спасения. Оно ударило в череп, как заклинание. Всё дрогнуло — стены, воздух, её сердце. Она захрипела, выгибаясь, будто кто-то сорвал с неё шкуру. Боль ожила. Память вернулась. Запах весны. Солнечный свет. Площадка Турнира. Его пальцы, тёплые, уверенные, сплетаются с её. Его смех, лёгкий, как полёт снитча. Он смотрит на неё так, будто мир безопасен. И потом — петля тишины. — Возьми кубок вместе со мной. Она помнит, как улыбнулась. Помнит, что верила: это только начало. Вспышка. Туман. Стылый воздух. Голос, не похожий на человеческий. АвАдА КедАвра. Она увидела всё. Каждую долю секунды. Как зелёный свет впился в его грудь, как глаза расширились, как он падает — и даже ветер не смеет прикоснуться к нему, будто смерть накладывает запрет. Она пытается кричать — но звук не выходит. Мир ломается пополам. Что-то хрустит — может, её разум. Седрик не двигается. Он не моргает. Он не дышит. И в этот момент её сердце делает то же самое. Она вскрикнула в настоящем времени — таким высоким, нечеловеческим звуком, что стекло на окне задрожало. Санитары подбежали, удержали её, вкололи зелье. Но зелье не могло стереть смерть, не могло зашить разорванный разум. Её глаза метались, зрачки расширились до чёрных провалов. В них не было отражения мира — только его тела. Каждый раз, когда она моргала, она видела, как он падает снова. И снова. И снова. Цикл без выхода, как петля, которой душат. Ночью комната оживала. Шёпоты сочились из углов, как плесень. — Ты могла спасти его… Ты должна была… Он умер из-за тебя… Она закрывала уши, но голоса звучали внутри черепа. Они скреблись там, как крысы. Она царапала кожу на предплечьях, пытаясь вытащить их наружу. Кровь стекала тонкими дорожками, смешиваясь с потом и слезами. Ей казалось, что если она разрежет себя достаточно глубоко — тьма вытечет. Но тьма лишь росла. Седрик приходил. Сначала — просто силуэт. Потом — лицо. Бледное, с лёгкой улыбкой, как раньше. Но глаза… глаза были неправильными. Пустыми. В них был только вопрос: Почему ты жива? Она тянулась к нему, пальцы дрожали, дыхание рвалось. Но каждый раз, как она почти касалась его руки — кожа его начинала гнить, лицо проваливалось, череп открывался, и зелёная вспышка прожигала воздух между ними. Тогда она начинала рвать свои волосы, царапать лицо, царапать глаза, лишь бы не видеть. Но видеть приходилось. Смерть не отпускает. Никогда. Однажды утром она перестала говорить. Но и тишина была звуком. Её взгляд упёрся в потолок, и она больше не моргала. Казалось, что она ждёт, когда щель между мирами откроется и заберёт её к нему. Врач склонился над ней, что-то говорил, проверял пульс. Она улыбнулась. Её губы еле слышно прошептали: — Я иду. И когда он обернулся за помощником, её тело изогнулось в последнем спазме — настолько резком, что ремни порвались. Она рухнула с кровати. Голова ударилась об плитку. Треск. Тишина. И в этой тишине — облегчение. Не крик. Не страх. Просто пустота. В могильной тени её лица больше не было боли. Только странный покой, которого она столько искала. Пальцы были расслаблены, как будто они наконец-то коснулись чего-то желанного. Может, она дотронулась до него. Может, теперь — действительно с ним. Тишина была не пустотой — она дышала. Казалось, что сама темнота вокруг неё пульсирует, как живое сердце, бьющееся слишком медленно, слишком тяжело. Она не чувствовала тела. Не чувствовала ремней, боли, крови. Но чувствовала себя. Или то, что от неё осталось. Где она? Пространство не имело формы. Оно было вязким, как туман, и плотным, как мясо. Чёрные сгустки повисли в воздухе, мерцая зелёным отголоском заклятия, которое навсегда выжгло её судьбу. Она слышала шаги. Не впереди, не позади. Они звучали внутри. Ровные, уверенные, такие знакомые, что сердце, которого уже не существовало, будто попыталось ударить ещё раз. — Не бойся. Голос. Она знала его глубже, чем знала своё имя. Седрик. Он выступил из тьмы, как будто всегда там был. Не оживший — возвращённый. Серебристый свет очерчивал его контуры, но это не было тем мягким сиянием, что окружало призраков Хогвартса. Это было холоднее. Острее. Почти больно для взгляда. Он был таким же, каким она его увидела в последний раз: юный, слишком красивый для мира, который его не достоин. Но кожа… она была чуть бледнее, чем должна. Слишком гладкой. Неправильной. Как у статуи, которой пытались придать вид человека. Он протянул руку. — Ты пришла. Её пальцы дрогнули. Она хотела сказать тысячи слов — признаний, рыданий, проклятий — но язык не повиновался. Только её взгляд говорил: я пыталась умереть ради тебя — и умерла. Он улыбнулся. Но улыбка не согревала. Она была пустой оболочкой жеста. — Ты могла прийти раньше. Его голос был мягким и ломким одновременно, как стекло. Её дыхание, которого уже не было, сбилось. Что-то внутри неё зашевелилось — не сердцем, не разумом, а памятью, гниющей, как фрукт, забытый на солнце. — Я… — прошептала она, и голос пронзил пространство, будто нож. Седрик наклонил голову. И тьма вокруг них изменилась. Теперь это не было пустое пространство. Это было кладбище. То самое. Камни вросли в землю, словно пытались сбежать. На них ползла тень, и каждый шаг отдавался в костях. Она обернулась — и увидела себя. Тело, лежащее на плитке в палате Сент-Мунго. Глаза открыты. Рот чуть приоткрыт. Выражение лица — странное, почти счастливое. Вокруг — кровь, трещина на полу, санитары, замершие в ужасе. — Это не ты, — сказал Седрик. — Это то, что мешало. Теперь — тишина. Теперь — ты со мной. Она сделала шаг к нему — и почувствовала, как земля под ногами дрожит. Словно каждая крупица знает: её разум здесь — и он больше не защищён. — Но ты… ты мёртв… — она не плакала. Слёзы не существовали здесь. Боль была сухой, шелестящей, как пепел. Седрик рассмеялся. И смех был неправильным. Не его. Слишком глубоким. Слишком старым. — Ты думаешь, смерть — дверь? Это просто стена. Одни проходят сквозь, другие — остаются внутри. Он подошёл ближе. Теперь они стояли так же, как перед Турниром. Лицом к лицу. Но от него веяло холодом, похожим на ледяной яд. — Ты пришла туда, куда я упал. Её руки дрогнули. — Я… скучала… — слова рвались, словно кожа на порезе. Он наклонился к её уху. — Тогда почему ты меня не удержала? С этими словами что-то взорвалось. Не звук. Не свет. Смысл. Её сознание снова треснуло — но теперь оно разъезжалось под собственным весом, как лёд весной. В трещины стали протекать воспоминания: крики, заклятия, дым, лица, исчезающие в огне. Она закричала. Но теперь её крик никто не мог услышать. Потому что она была там, где все кричат. Седрик подошёл ближе. Его глаза больше не были пустыми. Теперь в них был голод. — Ты думала, смерть — это конец боли? Он взял её за подбородок. Его пальцы были холоднее, чем мрамор. Она почувствовала, как её разум сгибается. — Скоро ты поймёшь. Он провёл пальцем по её щеке — и кожа вспыхнула зелёным светом заклинания, которое когда-то оборвало его жизнь. — Боль — это то, что связывает. А мы с тобой связаны навсегда. И в ту секунду она поняла: Она не пришла к нему. Она пришла туда, где он остался. В место, где смерть — это не освобождение. А продолжение. Сначала она думала, что это тень. Потом — что сон. Но уже через мгновение она поняла: Она проснулась не в жизни. Она проснулась в нём. Мир вокруг был создан из его дыхания, его голоса, его смерти. Ландшафт, собранный из обрывков её памяти и его последнего взгляда. Небо — серое, как пепел от сожжённых надежд. Земля — вязкая, с мягкими вмятинами, будто под ней извиваются тела, которые никогда не нашли покоя. Не было ветра. Не было времени. Была только она — и он. Седрик стоял перед ней, ближе, чем раньше, чем позволяла здравость. Его глаза — глубокие, как могила, но в них теперь было движение. Что-то ползло там, как будто он несёт внутри мир, который гниёт. — Ты всё ещё смотришь на меня, — сказал он, и голос его был почти светлым. Почти человеческим. — Ты всегда смотрела. Даже тогда. Когда надо было смотреть на него. Она запнулась. — На… кого? Седрик наклонился, его лицо оказалось рядом с её, так близко, что она почувствовала запах — тягучий, приторный, будто цветы, положенные в гроб слишком рано. — На того, кто убил меня. Её дыхание оборвалось. — Я не успела… Я… Он прервал её, едва коснувшись губами её щеки. — Ты не успела жить. И не успела умереть правильно. Её сердце — если оно здесь существовало — сжалось. — Ты должен был… уйти… быть… — она будто задыхалась. — Героем? — его смех был не смехом. Он был рвущейся плотью звука. — Герои умирают красиво. Я умер быстро. Из-за твоей веры. Она пошатнулась. Колени подломились. Земля под ними зашептала, заёрзала, будто хотела поглотить её. — Я хотела… спасти… — Спасти? — он сделал шаг. — Ты хотела спасти себя. Хотела не остаться одна. Но мы умираем в одиночестве. И живём — тоже. Каждое слово ударяло, как заклинание без палочки. Она зажала голову руками. Голоса, шёпоты, крики — всё смешалось. Земля вокруг содрогнулась, и из неё начали выползать силуэты. Лишённые черт лица. Они тянули к ней руки, длинные, как корни. — Смотри им в глаза, — шептал Седрик. — Они такие же, как ты. Те, кто не умер полностью. Она хотела отвернуться — но не смогла. Ей казалось, что глаза этих лиц — её собственные. Разбитые. Потухшие. Брошенные. — Разве ты не рада? — спросил он тихо, почти нежно. — Ты всегда хотела остаться со мной. Ты просто не понимала, что путь сюда дороже, чем любовь. Он поднял её лицо за подбородок — этим жестом, который когда-то заставлял её улыбаться, стесняться, краснеть. Теперь он заставил её гореть изнутри. — Я… люблю тебя, — выдохнула она не голосом, а сущностью. Седрик улыбнулся. И улыбка была такой красивой, что её мозг треснул. — Ты любишь не меня. Ты любишь мою смерть. И тогда она поняла: Она была влюблена не в парня. А в момент исчезновения. В ту секунду, где любовь не успела стать реальностью — и потому осталась идеальной. Он провёл пальцами по её шее, как будто проверяя пульс, которого не было. — Ты больше не уйдёшь. — Ты — здесь. — Ты — моя ошибка. И вдруг он прижал её к себе — не объятием, а хваткой, в которой не было тепла. Его руки были цепкими, как корни, впивающиеся в плоть, и каждая секунда рядом с ним разрывала её, оставляя в пустоте всё меньше человека. Она почувствовала, как её сознание начинает вытекать. Мысли стали вязкими, рваными. Она забывала слова, образы, иногда — своё лицо. Но одно оставалось неизменным: Седрик. Имя, как клеймо на внутренней стороне её черепа. Имя, которое не позволяло ей исчезнуть — но и не давало жить. Имя, от которого не было выхода. Потому что смерть была не концом. А комнатой без дверей.