Пролог.

Стамбул. Дворец Топкапы 1540 год . Рассвет, подобный первому вздоху Аллаха над миром, скользил по мрамору Диванхане, и тончайшие завесы из дамасского шёлка трепетали, будто ресницы спящей гурии. Над Босфором вставало солнце, золотя купола Айя-Софии и острия минаретов, и в тот миг казалось, что сам град Константина пробуждается вместе с повелителем правоверных. На верхней террасе, где ветер с моря нёс запах соли и кипарисов, стоял султан Мурад, восемнадцати весен от роду — высокий, статный, с лицом, в котором уже проступала тень отцовской суровости. Пальцы его, унизанные перстнями с печатями Сулеймана, лежали на балюстраде из яшмы; взгляд, усталый и зоркий, скользил по линии горизонта, где лазурь сливалась с золотом. Тихо, словно тень, отворилась резная дверь из сандалового дерева. — Повелитель, — прошептала Лалезар-хатун, склоняясь в темелли. — Валиде-султан ждёт вас в нижнем саду у фонтана Кёшк. Мурад не обернулся. — Пусть подождёт, — голос его был ровен, но в нём звучала усталость старого визиря. — С рассветом я должен быть один. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнул образ: мягкий свет масляных ламп в покоях гарема, аромат мускуса и амбры, тихий смех Нергисшах Султан и младенческий плач их сына — шехзаде Мехмеда, которому минуло три года от рождения. В это же время во внутренних покоях гарема, где стены были облицованы изникскими изразцами цвета бирюзы и лазури, зажигались светильники из венецианского стекла. Одалиски в лёгких шальварах из газа спешили по мозаичным коридорам, неся подносы с розовой водой и серебряные курильницы. В покоях, где воздух был пропитан ароматом шафрана и алоэ, восседала Нергисшах Султан. Её кафтан из золотого атласа, расшитый жемчугом и мелкими рубинами, струился, подобно солнечному лучу; на голове — высокая тюрбанная шапка с султанским эгретом из страусовых перьев. Она не была простой фавориткой: она — хасеки, мать наследника, первая госпожа гарема, через руки которой проходили все нити дворцовых интриг. Каждый взгляд служанки, каждый шорох шёлка был обращён к ней с трепетом и страхом. На её коленях, укутанный в парчу, спал шехзаде Мехмед. Нергисшах осторожно гладила его тёмные кудри, прислушиваясь к ровному дыханию. — Ты будешь сильнее деда, — шептала она, словно заклиная судьбу. — И мудрее отца… Взгляд её стал холодным, как сталь ятагана. — Я не позволю, чтобы кто-то отнял у тебя трон Османов. За стенами гарема уже начинал шевелиться шёлк — от слухов, от зависти, от новых имён, что шептались на служебных кухнях. Говорили, что Атике Султан, сестра султана, возвращается из Манисы. А вместе с ней — «подарок», достойный повелителя. Нергисшах знала цену таким «подаркам». Каждая новая женщина во дворце — как искра в пороховом погребе. В нижнем саду, у фонтана из белого мрамора, где вода журчала, подобно песне дервиша, сидела Хюррем Султан. Её ферэдже из тёмно-вишнёвого бархата ниспадало складками, а на пальце блестел перстень с огромным изумрудом — дар Сулеймана. Лицо её было спокойно, но в глазах отражалась тревога, подобная тени ястреба над голубятней. Сюмбюль-ага стоял позади, склонив голову. Когда Мурад вошёл, она не поднялась, лишь посмотрела на него пристально, будто читая строки Корана в его душе. — Опять не спал, — тихо молвила она. — Султаны, подобно морю, не знают покоя. Мурад улыбнулся едва заметно. — Ваши слова — истина, валиде. Но море всё же прекрасно. Даже в бурю. Хюррем коснулась его руки, унизанной перстнями. — Запомни, сын мой: буря — часть величия. Но даже шторм можно обуздать, если держать руль крепко. Она перевела взгляд в сторону гарема. — Твоя баш-кадын Нергисшах — умна, осторожна. Но сердце женщины опаснее клинка янычара. Мурад промолчал. — Я люблю её, матушка. — Любовь султана — это роскошь, — отвечала Хюррем, глядя на утреннее солнце. — Но иногда именно роскошь становится его погибелью. Она поднялась и произнесла, будто между прочим: — Сегодня вечером прибудет твоя сестра Атике. Мурад кивнул. — Я рад этому. — И ещё, — добавила она после паузы. — Она не одна. Мурад обернулся. — Кто с ней? Хюррем улыбнулась уголками губ, словно лисица, знающая тропу в курятник. — Девушка. Её зовут Татьяна . Мурад нахмурился. — Из Манисы? — Да. И говорят, глаза у неё — цвета ночи над Чёрным морем. Хюррем медленно повернулась к нему. — Иногда судьба приходит не через врагов, а через тех, кто приносит дары. Над дворцом поднималось солнце, окрашивая купола в золото. Слуги, птицы, евнухи — всё оживало под его лучами. И там, за шёлковыми завесами гарема, начиналась новая партия в шахматах власти — невидимая, опасная, как шаг по тонкому льду над бездной. История любви и предательства только начиналась. А шёлк, подобно самой судьбе, готовился скрыть под своими складками то, что не должно было быть увидено.