Глава 3:Моя Эфсун,чародейка!

Топкапы, неделю спустя.

***

Воздух в личных покоях Султана Мурада был густ от аромата сандалового дерева, тлеющего в массивной золотой курильнице. Он восседал на низком седалище, обтянутом тёмно-багровым бархатом. Перед ним на изысканном серебряном подносе стояла чаша с шербетом, но он не прикасался к ней. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, был устремлён на дверь. Ровно в назначенный час дверь бесшумно отворилась. В проёме, в сопровождении старшей наставницы и главного казначея-евнуха, появилась девушка. Это была уже не та испуганная рабыня с рынка. Афелия прошла через очистительный огонь обучения. На ней было платье из нежнейшего бархата цвета молодой розы , расшитое серебряными нитями. Её тёмные волосы, умащенные розовой эссенцией, были убраны в сложную, но скромную причёску, с которой ниспадала лёгкая вуаль, прикрывавшая нижнюю часть лица. Руки скромно сложены перед собой, взгляд опущен в пол, в положении, достойном госпожи. Но в самой её осанке, в этой тихой готовности, была не рабская покорность, а достоинство. Она сделала три шага вперёд и совершила глубокий, безупречный поклон, касаясь пальцами правой руки пола, а затем сердца и лба. Мурад жестом отпустил свиту. Дверь закрылась. Они остались одни. Тишина зазвенела. — Будь желанной, — наконец произнёс Падишах. Его голос в тишине комнаты звучал как отдалённый гром. — Подойди. Афелия поднялась и сделала несколько неслышных шагов по шелковистому ковру, пока не остановилась на почтительном расстоянии. — Подними глаза. Она повиновалась. Её взгляд, чистый и глубокий, как воды источника, встретился с его испепеляющим взором. Она не отвела глаз, но и не бросала вызова. Она просто смотрела, и в этом взгляде читалась вся её преобразованная сущность: не дикарка, не испуганная птичка, а… загадка, которую он сам пожелал разгадать. — Ты научилась, — констатировал он. — Ты узнала наши обычаи, начала говорить нашем языке. Тебе дали временное имя — Афелия. Но оно чуждо этой земле. Оно принадлежит прошлому, которое умерло для тебя на том рынке. Он сделал паузу, его пальцы слегка постукивали по ручке седалища. — Отныне твоё имя — Эфсун. Ибо ты — как чары. Тихое наваждение. Эфсун-хатун. Он не спрашивал. Он провозглашал. Он не просто давал имя, он творил новую личность, новую судьбу. Имя Эфсун было и признанием её магии, и знаком власти над этой магией. Теперь она была его творением. — Эфсун… — она произнесла новое имя шёпотом, как бы пробуя его на вкус. Затем вновь склонила голову. — Благодарю, мой Падишах. Пусть кровь моя и душа будут тебе пожертвованы. Мурад встал. Его высокая, мощная фигура заслонила свет от лампы. Он подошёл к ней так близко, что она почувствовала тепло, исходившее от него, и запах — кожи, стали и дорогих благовоний. — Желаю чтоб ты вновь меня околдовала, — произнёс он уже не как государь, а как мужчина. Это был приказ, не терпящий возражений, но прозвучавший не грубо. Евнухи за дверью услышали бы его и начали готовить всё для ночи.

***

В покоях Нергисшах Султан Слух достиг её покоев ещё до рассвета, принесённый на кончиках языков верных служанок. Нергисшах не спала. Она сидела, белая как стена, у окна, выходящего во внутренний сад, и сжимала в руках платок, расшитый жемчугом. Весть ударила не как нож, а как тонкая игла холодного яда, медленно расползающегося по жилам.

***

— Моя госпожа.. — робко начала её верная Фарида-хатун, — не печальтесь. Он даровал имя, но не большее ,Она всего лишь фаворитка… — Фаворитка, коей он сам выбрал имя! — прошептала Нергисшах, и её голос дрогнул. — «Чары». Он никогда не делал этого прежде. Ни для кого. Какие чары она нашла, чтобы опутать его разум? — Её взгляд, полный невыразимой тоски, устремился в сторону детской, где под присмотром няни спал шехзаде Мехмед. — Что ждёт теперь моего сокола? Как укрыть его от… этой феи?

***

А в покоях Валиде Хюррем Султан царила иная атмосфера. Рассвет только начинал золотить края облаков, но Валиде уже была в полном облачении, принимая свою дочь, Атике Султан. — Эфсун, — растянула Хюррем, обдумывая имя, будто глоток незнакомого вина. — Сильно. Очень сильно. Он не просто принял её. Он отметил её. Отделил от толпы. Это опаснее, чем мимолётная страсть. — Моя почтенная матушка-валиде, — произнесла Атике, её острый ум уже работал, просчитывая ходы. — Нужно действовать. Татьяна-хатун готова. Её ярость от того, что её обошли, можно обратить в остриё. — Да, — кивнула Хюррем, её глаза, помутневшие от возраста, но не от проницательности, сузились. — Но не прямо. Прямое нападение на новую любимицу раздражит моего сына. Татьяна-хатун должна стать… блистательной. Незаменимой. Она должна затмить Эфсун не криком, а сиянием. Обучи её не только танцам, но и игре на флейте, стихосложению. Пусть она станет таким алмазом, что глаз не отвести. А ты, дочь моя, сегодня же навести Хасеки. Не утешай. Предложи опору. Страх матери за дитя — лучший союзник. Атике кивнула, прекрасно понимая. Страх Нергисшах за будущее шехзаде Мехмеда теперь был самым уязвимым местом в сердце хасеки. И этим местом следовало воспользоваться. Игра вступила в новую фазу, где призом была не просто благосклонность султана, а будущее престола.