Глава 6:Влюбленная османская роза

*Покои Атике Султан, утро

Рабия Султан влетела в комнату, сметая полы платья, будто врывалась на поле брани. Глаза её блестели нездоровым блеском, а на щеках горели красные пятна — верный признак только что пролитых или сдерживаемых слёз. — Кончено! Всё кончено! — выкрикнула она, не обращая внимания на то, что Атике читала какую-то рукопись. — Теперь я поняла! Он её любит! Или скоро полюбит! Слышала, как Ханифедар-ага бормотал слугам? «Падишах приказал отнести в оду Турхан хатун свою личную, отцовскую шкатулку для рукописей!». Личную! От Сулеймана-хана! Это уже не милость, это… это знак! Знак избранности! Атике медленно подняла глаза от страницы. Её лицо было спокойной, отполированной маской терпения, за которой кипел холодный, аналитический ум. — Рабие, дыши. И прикрой дверь. Твои вопли слышно до покоев Валиде. — Пусть слышит! — фыркнула Рабия, но дверь всё же притворила. — Матушка сама виновата! Зачем она позволила тебе привезти эту… эту змею! Она думала, мы получим послушную куклу, а вместо этого завели в доме волчицу, которая метит на место самой хозяйки! — Во-первых, — голос Атике был тих, но в нём чувствовалась сталь, — «волчица» — это ты сейчас, сестра. Истеричная и неконтролируемая. Во-вторых, матушка всё видит и понимает лучше нас обеих. В-третьих, шкатулка — это символ. Не обязательно любви. Возможно, уважения к уму. Или напоминание об отце. Мурад сложен. Он не отец наш, чтобы писать стихи и носить их в шкатулках возлюбленным. Он… практичнее. И мрачнее. — Практичнее? — Рабия заломила руки. — Да он с ней как юноша неопытный! Заходит без спроса, читает стихи, дарит семейные реликвии! А на нас, родных сестёр, смотрит как на… на портреты на стене! Старший брат Мехмед хоть баловал нас, когда был жив! А этот… этот суровый великан! Атике вздохнула. Она помнила Мехмеда — доброго, мечтательного мальчика, который действительно любил возиться с младшими сёстрами. Его смерть стала трагедией для всех, но особенно для неё, Атике, которая в одночасье из второй надежды стала первой девочкой в семье, на которую обрушились все ожидания матери. Мурад же, оставшись наследником, с головой ушёл в обучение военному делу и управлению, став тем «суровым великаном», которого Рабия так боялась и не понимала. — Мехмед-заде был другим, — сухо констатировала Атике. — И его нет. Есть Мурад. Наш брат и Падишах. И его фаворитка, какой бы она ни была, — теперь факт нашей реальности. Твои истерики ничего не изменят. Только навредят. Представь, если слух о твоих криках дойдёт до него? Ты хочешь, чтобы он увидел в тебе не сестру, а истеричную досаду? Рабия немного притихла, испуганная этой перспективой. — Но что же делать? — уже почти по-детски спросила она. — То, что умею я, — сказала Атике, откладывая рукопись. — Наблюдать. Анализировать. И… готовить почву. Турхан сильна, пока она новая, пока она интересна. Но у неё нет корней. Нет сети. Нергисшах ненавидит её как угрозу сыну. Эфсун — как соперницу. Матушка… матушка наблюдает. Наша задача — быть теми, к кому Турхан придёт, когда поймёт, как одиноко на вершине. Или теми, кто будет держать ниточки, когда другие начнут её ронять. Она подошла к сестре и положила руку ей на плечо. Жест был не нежным, а скорее начальственным. — А твоя задача, Рабие Султан, — перестать быть проблемой и стать активом. Прекрати эти вспышки. Начни слушать. Особенно в обществе Нергисшах и Эфсун. Ты — принцесса, младшая сестра. Тебе можно быть немного… легкомысленной. Задавать «невинные» вопросы. Жаловаться на скуку. И запоминать ответы. Это будет твоей службой. И семье, и себе самой. Рабия смотрела на сестру, и в её взгляде боролись обида, страх и пробуждающееся любопытство к опасной игре. Она кивнула, нехотя. Она не была стратегом, как Атике. Но роль доверчивой, немного глуповатой принцессы, которая везде суёт свой нос… это она сыграть могла. Возможно, даже с удовольствием. Атике отпустила её, удовлетворённая. Она не обманывалась насчёт сестры. Рабия останется эгоистичной истеричкой. Но теперь эту истеричку можно было направить в полезное русло — как живой, не вызывающий подозрений датчик настроений в гареме. А сама Атике могла спокойно работать над главным — укреплением своего влияния через Турхан и, в конечном счёте, через брата-султана. Она была не просто сестрой. Она была дочерью Хюррем и Сулеймана. И её амбиции простирались дальше, чем просто удачное замужество или мимолётная фавор. Она играла в долгую.

Покои Валиде Хюррем Султан, поздний день

Солнце, проходя через цветные стёкла шебеке, разбрасывало по комнате лоскутки изумрудного и рубинового света. В воздухе витали запахи лекарственных трав и старого дерева. Хюррем Султан, выглядевшая уставшей, но по-прежнему пронзительной, сидела на своём обычном месте. У её ног, на парчовой подушке, возился шехзаде Мехмед, увлечённо собирая из резных костяных кубиков башню. Рядом, в почтительной позе, но без прежней скованности, сидела Нергисшах Султан. Между двумя женщинами, разделёнными возрастом, статусом и характером, за последние недели установилось нечто вроде хрупкого, молчаливого союза, основанного на общей тревоге. — Он спросил меня вчера, — тихо, чтобы не отвлекать сына, начала Нергисшах, — когда мы снова поедем смотреть на соколов. Обещал ведь. После… после того ужина. Хюррем внимательно смотрела на внука, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Обещания Падишаха — вещь нерушимая. Он исполнит. Просто у него сейчас… много мыслей. — Мыслей о новой ясности, — не удержалась Нергисшах, и в её голосе прозвучала сдержанная горечь. — Валиде Султан, прости мою дерзость, но… что вы думаете о ней? О Турхан хатун? Вы ведь видели множество таких. Восходящих звёзд. Хюррем медленно перевела взгляд на невестку. Её лицо было непроницаемым, но в глубине мудрых, много повидавших глаз плескалось странное сочетание усталости, расчёта и… отдалённого, смутного предчувствия. — Думаю… что она не такая, как множество, — наконец произнесла она. Голос её был тихим, но каждое слово падало с весом. — Обычные стремятся к милости, к богатству, к безопасности. В её глазах… я вижу стремление к чему-то большему. К значению. Она как дикое растение, которое проросло не на той клумбе. Его можно вырвать. Но если дать ему укорениться… оно либо заглушит все другие цветы, либо станет самым сильным и необычным деревом в саду. И тогда уже от него будет зависеть, кому давать тень. Нергисшах сглотнула, её пальцы сжали край платья. — А… какое дерево, по-вашему, она может вырасти? — Это зависит не только от неё, — Хюррем скользнула взглядом по сыну Нергисшах. — Это зависит от почвы. От тех, кто будет поливать. И от тех, кто будет подрезать корни. Она пришла сюда по воле моей дочери. Она была отточена в моих покоях. Значит, у неё есть потенциал. Но потенциал — это и есть самая большая опасность. Неуправляемая сила. Она на мгновение замолчала, а затем её взгляд смягчился, став более материнским, лишённым придворной холодности. — Порой я думаю, Нергисшах, что все эти гаремные бури — просто дым перед лицом настоящих забот. Вот о чём я по-настоящему думаю сейчас — о будущем моих дочерей. Атике… умница, стальная воля. Но годы идут. И Рабия — пташка ветреная, но и ей пора осесть. Им нужны достойные мужья. Не просто паши… а те, кто укрепит династию. Нергисшах, удивлённая таким поворотом, внимательно слушала. — Есть Шахин Гирей, — продолжила Хюррем, понизив голос. — Кровь крымских ханов. Молод, умен, но пылок. Для Атике, возможно… она могла бы направить его жар в нужное русло. А есть Фатих Гирей — спокойный, учёный. Но, пожалуй, слишком тих для моих девочек. Вот и думаю, ломаю голову. В её голосе звучала неподдельная, житейская озабоченность матери, которая на мгновение затмила в ней всесильную Валиде. Это тронуло Нергисшах. — Шахин Гирей… — задумчиво произнесла она. — Его видели на последнем военном смотре. В седле держится уверенно, взгляд острый. Для Атике Султан… да, возможно. Она оценит силу. Именно в этот момент дверь бесшумно отворилась. В проёме появилась фигура Ханифедар-аги. Его лицо, как всегда, было бесстрастной маской придворного. Он совершил почтительный поклон. — Валиде Султан. Нергисшах Султан, — его голос звучал глухо, без эмоций. — Приношу вести от Падишаха. Обе женщины замерли. Мехмед поднял голову, удивлённый внезапной тишиной. — Падишах просит передать Нергисшах Султан, — продолжил евнух, обращаясь прямо к ней, — что он ожидает её в своих покоях в ночь на четверг. Для уединённой трапезы и беседы. Весть повисла в воздухе, звонкая, как удар гонга. Нергисшах замерла, не в силах пошевелиться. Сначала по её лицу пробежала волна краски — от неожиданности и, возможно, робкой надежды. Потом взгляд её встретился с проницательным взглядом Хюррем. Когда Ханифедар-ага удалился, Хюррем первой нарушила тишину. — Видишь? — произнесла она, и в её голосе слышалась не насмешка, а усталая мудрость и прямая поддержка. — Он не забыл о тебе. Он напоминает тебе о порядке. О твоём месте. О месте матери его наследника. Турхан может быть ясной, как день. Но ночь на четверг… она будет твоей. Используй её с умом. Не для слёз и упрёков. Для разговора. О сыне. О будущем. — Она сделала едва заметную паузу. — А если будет возможность… осторожно спроси его мнение о Шахин Гирее. Скажи, слышала, молодой ханзиде подаёт надежды. Посмотри, как он отреагирует. Мурад к сёстрам привязан, их судьба ему небезразлична. Нергисшах кивнула, глубоко вдыхая. Страх отступил, сменившись острой, холодной решимостью и чувством странной благодарности. Она получила не только совет, но и доверительное поручение, почти семейное. — Хорошо, Валиде Султан, — твёрдо сказала она. — Я сделаю, как вы говорите. И о Мехмеде поговорю, и… о Шахин Гирее упомяну. А Хюррем, оставшись одна, снова вздохнула, глядя на играющего внука. Интриги гарема были важны. Но настоящее будущее, будущее её крови, зависело от более прочных вещей: от удачных браков, от верных союзников и от мудрости, которую она, старая и уставшая львица, ещё могла передать тем, кто шёл за ней.

***

Покои Султана Мурада, поздний вечер

Воздух в кабинете Падишаха был густым от запаха пергамента, воска для печатей и слабого дыма от почти догоревшей лампады. Мурад сидел за массивным столом, заваленным картами и докладами, но его внимание было полностью отдано молодому человеку, сидевшему напротив. Фатих Гирей, ханзаде крымской крови, был строен, с тонкими, аристократическими чертами лица и спокойными, внимательными глазами. В отличие от своего кузена Шахин Гирея, чья энергия чувствовалась за версту, Фатих излучал тихую, почти монашескую сосредоточенность. Перед ним на столе лежала развёрнутая рукопись по военной тактике времён Сулеймана-хана, которую он по просьбе Султана комментировал. — ...и здесь, ваше величество, — тихий, ровный голос Фатиха нарушал тишину, — ваш отец, Сулейман-хан, видел не слабость в отступлении, а перегруппировку. Он писал, что гибкость ума полководца ценнее упрямства десяти тысяч янычар. Мурад, подперев голову рукой, слушал. Усталость, казалось, немного отступила от его лица, сменяясь интеллектуальным интересом. — Мудрость, выверенная годами, — произнёс он наконец. — Но времена изменились, Фатих-эфенди. Теперь враги ждут не шатров на поле боя, а слабости в самой столице. Измена прячется не в лесах, а в передних дворца. — Он откинулся на спинку кресла, изучающе глядя на молодого гирея. — Твой кузен, Шахин, говорил мне на прошлой неделе о необходимости нового похода на север. Жаждет славы, как и подобает воину. А ты… ты говоришь о мудрости старых книг. Что ценнее для империи сейчас, по-твоему? Вопрос был проверкой. Фатих не спешил с ответом, его пальцы слегка погладили край пергамента. — Меч завоёвывает земли, ваше величество. Но лишь мудрое правление и крепкие союзы удерживают их. Книги… они учат не только тактике. Они учат понимать людей. А чтобы править, нужно сначала понять. Мурад чуть заметно кивнул. Ответ был осторожным, но не льстивым. В нём чувствовалась собственная, продуманная позиция. — Понимать людей… — протянул Султан, и его взгляд на мгновение стал отстранённым, будто он вспоминал кого-то. — Да. Это искусство, которое не даётся с троном. Им, кажется, лучше владеют те, кто наблюдает со стороны. Как ты здесь, в Стамбуле. Чужестранец и… свой одновременно. — Я всегда чувствовал честь быть воспитанным при османском дворе, — мягко ответил Фатих. — Это дало мне возможность увидеть величие империи не с поля боя, а из её сердца. И понять, что её сила — в прочности уз. Династических, союзнических, семейных. Последнее слово повисло в воздухе. Мурад пристальнее посмотрел на него. Было ли это тонким намёком? Или просто общая фраза? — Семейных… — повторил Мурад. — Да. Семья — это опора. И обуза одновременно. — Он помолчал, выбирая слова. — У меня есть сёстры, Фатих-эфенди. Атике и Рабия. Ум одна, красота — другая. Но обе — дочери Сулеймана-хана,мои сестры. Их будущее… оно лежит на моей совести как брата и Падишаха. Им нужны мужья, которые будут не просто зятьями, а… продолжением этой опоры. Он не спускал глаз с Фатиха, наблюдая за малейшей реакцией. Молодой гирей не смутился, не засуетился. Лишь чуть глубже задумался. — Это великая ответственность, — сказал он наконец. — Супруг принцессы крови должен сочетать в себе преданность трону, силу характера… и, осмелюсь сказать, терпение. Чтобы уважать волю и нрав своей жены, рождённой в пурпуре. — Терпение… — Мурад почти усмехнулся. — Редкое качество среди мужчин действия. Шахин Гирей, к примеру, им не отличается. Но он — пламя, которое может согреть или спалить. А ты, Фатих-эфенди, больше похож на… ровный, устойчивый свет лампады. Который не слепит, но позволяет всё разглядеть. Это было почти прямым сравнением. Фатих склонил голову, принимая комплимент, но не комментируя его. — Каждый служит империи так, как дано ему Аллахом, ваше величество. Беседа постепенно сошла на нет. Мурад отпустил Фатих Гирея, поблагодарив за пояснения к рукописи. Когда дверь закрылась, Султан остался один в наступающих сумерках. Он думал не о тактике, а о характерах. Шахин — огонь, страсть, амбиция. Фатих — тишина, ум, глубина. «Ровный свет лампады…» — прошептал он про себя. Странно, но в этом спокойном, ясном уме Фатиха он уловил отсвет чего-то знакомого. Не силы, подобной его собственной, и не таинственности Эфсун. А той самой, беспокойной ясности, что светилась в глазах у Турхан. Только у Турхан эта ясность была дикой, неотёсанной, а у Фатиха — отшлифованной, академичной. Один вопрос вертелся у него в голове: какой свет нужнее сейчас империи и его семье? Ослепляющая вспышка или ровное, предсказуемое горение? И куда направить каждый из этих лучей? На поле боя, на совет визирей… или в покои его незамужних сестёр, чтобы осветить их одинокую участь? Решение пока не созрело. Но зёрна были посеяны. И Мурад, мастер стратегии, знал, что теперь нужно дать им время, наблюдая, как они будут прорастать в теплицах дворцовых интриг и в открытом поле возможных союзов.

***

Сад Топкапы, позднее утро

Рабия Султан скучала. Прогулка по идеально ухоженным аллеям, под присмотром евнуха и двух калф, навевала тоску. Всё было предсказуемо: шелест её шёлка, звон фонтана, поклоны слуг. Даже птицы в позолоченных клетках пели как-то по-казённому. Она мечтательно вздыхала, разглядывая облака, и думала о том, что жизнь — это утомительное ожидание чего-то, что никогда не наступает И вдруг её мир взорвался. Из-за поворота аллеи, ведущей к закрытым для гарема тренировочным площадкам, донёсся яростный, нечеловеческий крик и звон клинков. Рабия вздрогнула, а её служанки вскрикнули и попятились. Прежде чем евнух успел загородить её, она увидела его. Шахин Гирей. Он был без верхнего кафтана, в одной простой рубахе, закатанной по локти, обнажая жилистые, загорелые руки. Его длинные тёмные волосы, выбившиеся из-под простой повязки, были мокры от пота и прилипли к вискам. В руках он сжимал тренировочный ятаган, а его лицо, искажённое боевым рыком, было прекрасно в своей первобытной ярости. Он отражал атаку двух тренировочных манекенов, и каждое его движение было взрывом сдерживаемой силы — не изящным фехтовальным приёмом, а чистой, необузданной мощью, рвущейся наружу. Он кружился, как раненый барс, его удары были стремительны и жестоко эффективны. Казалось, он не упражняется, а действительно сражается за свою жизнь. И в этом не было ни капли придворной театральности. Это было настоящее. Рабия замерла, забыв дышать. Она никогда не видела ничего подобного. Мужчины в её жизни — брат Мурад, паши, визири — несли в себе силу, но это была сила власти, тяжёлая и холодная, как гранит. Сила Шахин Гирея была иной. Она была огненной. Живой. Опасной. Один из манекенов с грохотом рухнул под сокрушительным ударом. Шахин резко выпрямился, отбросив мокрые волосы со лба, и его взгляд, ещё не остывший от ярости, случайно упал на группу женщин. Он увидел роскошные одежды, испуганных служанок и… её. Рабию. Принцессу, которая смотрела на него не со страхом, а с таким потрясённым, широко раскрытым восхищением, что ему стало неловко. Он резко опустил ятаган, пытаясь взять себя в руки. Дыхание ещё сбивалось. — Прошу прощения, — его голос, низкий и хриплый от напряжения, прозвучал неожиданно грубо после придворных церемониальных интонаций. — Я не знал, что здесь… Я уйду. Но он не ушёл. Он стоял, смущённый, потный, дикий, и смотрел на эту хрупкую, прекрасную женщину в шелках, которая продолжала смотреть на него, словно он был явлением с другой планеты. Рабия нашла в себе голос. Не тот капризный, высокий голосок, которым она жаловалась сестре, а какой-то новый, тихий и прерывистый. — Нет… не уходи. Это… это было красиво. Она сама не поняла, что сказала. «Красиво»? Это было страшно, грубо, животно. И от этого — невероятно красиво. Шахин Гирей уставился на неё, не веря своим ушам. Потом его губы, обычно поджатые в суровой складке, дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку — быструю, искреннюю, как вспышка. — Красиво? — переспросил он. — Меня обычно называют «необузданным». Или «опасным». — Возможно, это одно и то же, — выпалила Рабия и тут же покраснела до корней волос от собственной дерзости. Евнух наконец пришёл в себя и шагнул вперёд, нахмурившись. — Ханзаде! Это Рабия Султан, дочь Сулеймана-хана! Прояви почтительность! Шахин Гирей мгновенно изменился в лице. Дикая энергия сменилась настороженностью, но не раболепием. Он совершил формальный, но неглубокий поклон, скорее рыцарский, чем придворный. — Простите, Госпожа. Я не узнал вас . Моя вина. Я действительно опасен… для манекенов. И для спокойствия прекрасных дам, — он сказал это с такой ироничной почтительностью, что Рабия почувствовала, как сердце у неё ёкнуло. Он выпрямился, и их взгляды встретились ещё раз. В его тёмных, как южная ночь, глазах всё ещё плескался отсвет недавней бури, но теперь в них появилось и любопытство. А в её — весь мир внезапно перевернулся. Все скучные паши, все разговоры о браках, вся её капризная тоска — всё это испарилось в один миг. Перед ней стояло приключение. Воплощённое в виде вспотевшего, пахнущего кожей и сталью крымского принца. — Я… мне пора, — прошептала она, чувствуя, что если останется ещё на мгновение, сделает что-нибудь безумное. — Конечно, — он снова склонил голову, но его взгляд проводил её, жгучий и цепкий. — Счастливого пути, Рабия Султан. Она повернулась и пошла прочь, почти бегом, не чувствуя под ногами земли. Сердце колотилось так, будто это она только что сражалась с манекенами. За спиной она слышала, как её калфы зашептались, а евнух что-то бурчал о нарушении порядка. Но Рабия ничего не слышала. В ушах у неё стоял его хриплый голос: «Я действительно опасен». И она понимала, что это правда. Он был опасен для всего её старого, унылого мира. И она, капризная, избалованная Рабия Султан, влюбилась в эту опасность с первого взгляда, с первого рыка, с первого искрящегося взгляда его диких глаз. И ничто уже не будет прежним.