Глава 9: Одна ночь

Покои Нергисшах, утро после ночи в беседке

Свет раннего утра, безжалостно яркий, резал глаза. Нергисшах не спала. Она сидела у окна в той же позе, в которой вернулась позапрошлой ночью — сгорбленная, окаменевшая от унижения. Но за прошедшие часы что-то внутри перегорело. Слёзы высохли, оставив после себя не пустоту, а холодный, острый, как лезвие, осадок. Осознание полного поражения. Её разговор с Султаном отзывался в ушах не словами, а интонациями: ледяным беспристрастием, разочарованием, той страшной фразой — «доступ ко мне — только через официальные просьбы». Она стала для него административной единицей. Приложением к сыну. Дверь приоткрылась, и вошла Фарида. Её лицо было испуганным и одновременно полным тревожных новостей, которые она боялась произнести. — Госпожа… вам нужно поесть… — начала она робко. — Что ещё? — голос Нергисшах прозвучал хрипло, но ровно. Не было ни истерики, ни дрожи. Был лед. — По гарему… ходят слухи, — прошептала Фарида, опуская глаза. — Что прошлой ночью… Падишах провёл не в своих покоях. Что он увёл Турхан-хатун куда-то… в какую-то потаённую беседку. На всю ночь. Нергисшах не дрогнула. Казалось, она этого и ждала. Её губы растянулись в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но настолько горькую, что Фарида вздрогнула. — Беседка… — повторила Нергисшах тихо. — Конечно. Для неё — тайные беседки, разговоры под звёзды. Для меня — кабинет, официальные просьбы и упрёки в недостойном поведении. Она медленно поднялась. Её движения были скованными, будто каждое причиняло боль. Она подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение: на бледное, осунувшееся лицо, на тени под глазами, на бессильно опущенные уголки губ. — Я стала Махидевран, — произнесла она вслух, и теперь в этих словах не было ужаса, а лишь констатация горького факта. — Неумная, вздорная, оттолкнувшая его грубостью. А она… она становится Хюррем. Не просто фавориткой. Тайной советчицей. Женщиной, с которой он делится мыслями и ищет уединения. Она повернулась от зеркала и посмотрела на Фариду. — Мехмед? — одно слово, вырвавшееся хрипло. — Спит, госпожа. Всё хорошо. — Хорошо… — Нергисшах кивнула. — Это теперь единственное, что «хорошо». Он. Мой сокол. Всё остальное… — она махнула рукой, охватывая жестом и комнату, и весь гарем, и себя саму. Она снова подошла к окну, уставившись на безмятежный, утренний сад, где всё цвело и пело, не ведая о её крахе. — Они все смеются сейчас, — сказала она почти бесстрастно. — Эфсун, которая предсказывала мне падение. Младшие джарийе, которые видели, как меня отчитала Рабия Султан. Все. Они думают, что я сломлена. Что я буду сидеть здесь и плакать, пока та… Турхан будет рожать ему новых сыновей в его потаённых беседках. Она замолчала. Тишина в комнате стала гнетущей. Потом она обернулась, и в её глазах, таких печальных и усталых, вспыхнул последний, тлеющий уголёк — не надежды, а чего-то более тёмного. Непокорности отчаяния. — Нет, — прошептала она. — Я не Махидевран. У неё не было того, что есть у меня. У неё не было сына. Настоящего, живого наследника. Не призрака былой любви, а крови и плоти, которая будет расти. Она подошла к своему ларцу, открыла потайное отделение и достала оттуда не украшения, а маленький, тщательно завёрнутый в шёлк свёрток. Это были выписанные ею когда-то, по совету старой, давно умершей калфы, имена и даты — дни, благоприятные для зачатия по старым поверьям. Она смотрела на них, и её пальцы сжали бумагу так, что она смялась. — Он отдалил меня. Хорошо. Он вознёс её. Что ж. Но он не может отнять у меня моё тело. И он не может отнять у Мехмеда его право. — Она подняла глаза на Фариду. — С этого дня мы живём по-новому. Никаких слёз. Никаких сцен. Только Мехмед. Его уроки, его здоровье, его будущее. Мы станем тихими, как мыши. Незаметными. Но мы будем всем для этого мальчика. Чтобы каждый, кто посмотрит на него — Валиде, визири, даже сам Падишах, — видел в нём идеального наследника. А во мне — лишь скромную, преданную мать, которая знает своё место. Она говорила это, как солдат, зачитывающий новый устав после сокрушительного поражения. В её плане не было места любви или счастью. Только холодная, беспощадная стратегия выживания. Стратегия, построенная на одном-единственном, нерушимом активе — её сыне. — А что насчёт… Турхан-хатун? — осмелилась спросить Фарида. — Что насчёт неё? — Нергисшах отложила свёрток. — Пусть наслаждается своей беседкой и милостями. Её время… оно измеряется иначе. Оно измеряется месяцами. Пока у неё не начнёт расти живот. А если не начнёт… — она снова улыбнулась той же безрадостной улыбкой, — …то её «ясность» померкнет быстрее, чем утренняя роса. А мы… мы будем ждать. И работать. Для Мехмеда. Она велела подать себе завтрак и позвать учителя сына для обсуждения его расписания. Её тон был деловитым, лишённым эмоций. Казалось, та женщина, которая вчера рыдала на полу, умерла. На её месте осталась тень — холодная, расчётливая, опасная в своей новой, бесстрастной решимости. Она проиграла битву за сердце мужа. Теперь она начинала войну за будущее своего сына. И в этой войне не было места ни ревности, ни истерикам. Только терпение, железная воля и ледяная ярость, спрятанная так глубоко, что о её существовании теперь не догадывался бы никто.

Общая комната гарема, час после полуденной молитвы

Жара висела тяжёлым пологом, но в углу, где сидели Серсе и Ясмин, царило прохладное, почти боевое настроение. Обе девушки, недавно ещё незаметные, теперь держались с новообретённой уверенностью. Их покровительница, Турхан-хатун, сидела рядом, углубившись в книгу, но они видели, как она незаметно напрягается, когда в комнату вошла Эфсун-хатун со своей привычной, ядовитой грацией. Эфсун, почувствовав новую расстановку сил, попыталась занять свой старый «трон» — самое удобное место у окна. Но её путь преградила Ясмин, якобы нечаянно выронившая моток шёлковых ниток прямо под ноги фаворитке. — Ой, простите, Эфсун-хатун! — воскликнула она с преувеличенной неловкостью, но глаза её смеялись. — Такая неуклюжая. Но, знаете, говорят, когда мысли заняты чем-то важным, так легко споткнуться о всякую… мелочь. Эсфун холодно обвела её взглядом и обошла, но атмосфера была уже испорчена. Она села поодаль, чувствуя, как на неё смотрят не с прежним страхом, а с вызовом. Серсе, не отрываясь от вышивки, громко, на всю комнату, сказала Ясмин: — Знаешь, Ясмин, я вчера слышала удивительную историю от одной старой калфы. — Какую же? — с готовностью подхватила Ясмин. — Про один прекрасный, душистый цветок, — продолжала Серсе, бросая бысткий взгляд на Эфсун. — Целый сад им засадили, ждали, ждали… а он, представляешь, только пахнет, да листья красивые выпускает. А цвести — не цветёт. Совсем. Говорят, корни у него слабые. Или сок внутри не тот. Пустой. Наступила тишина. Все поняли, о каком «цветке» речь. Эфсун побледнела, её пальцы сжали край платья. Она давно была с Султаном, но детей у неё не было. Это было её самым большим, тщательно скрываемым уязвимым местом. — Что поделать, — вздохнула Ясмин, играя с кисточкой своего пояса. — Бывает и так. Зато есть другие цветы, — она тепло посмотрела на Турхан, — которые хоть и появились недавно, но такие крепкие, жизнелюбивые! Им лишь бы солнышка да тепла побольше… и, глядишь, плод дадут самый спелый и сладкий. Всему своё время. Это был прямой вызов. Эфсун не выдержала. Она подняла голову, и в её глазах вспыхнул зелёный огонь ярости. — О чём это вы, милые, так громко судачите? — её голос прозвучал сладко, но с металлическим призвуком. — О плодах? Странная тема для дев, чьи собственные веточки ещё и не думали наливаться. — А мы-то тут при чём? — парировала Серсе, притворно удивляясь. — Мы говорим о цветах садовых. А насчёт веточек… — она многозначительно посмотрела на плоский живот Эфсун, — …некоторые, слышно, и вовсе засохнуть могут, если только одним ароматом питаться, а сока жизненного не иметь. Это было уже не просто колкостью. Это было публичным разоблачением её бесплодия. Эсфун вскочила. Вся её изысканная манера держаться испарилась. — Как вы смеете!? — прошипела она. — Мы? — вступила Ясмин, вставая рядом с Серсе. — Мы ничего. Просто болтаем. А вот вы, Эфсун-хатун, совсем недавно кого-то другого допытывали… почему это она, при всех милостях, животом не радует? — Она сделала паузу, давая словам достичь цели. — Может, потому что милости-то эти не такие уж и особенные были? Или… почва не та? Вопросы, вопросы… Только задавать их нужно сначала себе, правда? Турхан, наблюдавшая за этим с каменным лицом, наконец подняла глаза. Она не сказала ни слова. Её молчание было красноречивее любых насмешек. Она просто посмотрела на Эфсун — спокойно, ясно, без злобы. И в этом взгляде было всё: понимание, превосходство и безмолвный вопрос: «А ты-то сама?» Эфсун задыхалась от унижения и бессильной злобы. Она, которая всегда вела тонкую игру ядовитых намёков, оказалась загнана в угол грубой, но точной атакой. Её главное оружие — тайна и полунамёк — было вывернуто против неё самой. Теперь весь гарем видел, что её «чары» бесплодны в самом буквальном смысле. — Вы… вы пожалеете об этом! — выдохнула она, уже не в силах скрыть дрожь в голосе. — О чём жалеть? — пожала плечами Серсе. — О правде? Она, знаешь ли, как горькое лекарство — неприятна, но полезна. Особенно для тех, кто забывает своё место и лезет с советами к тем, кого Аллах уже отметил. Не в силах больше выдержать насмешливых и победоносных взглядов, Эфсун, скомкав своё достоинство, выбежала из комнаты, оставив за собой лёгкий, дрожащий шелест шёлка. Когда дверь захлопнулась, Серсе и Ясмин переглянулись и тихо рассмеялись. Затем подошли к Турхан. — Прости,что так резко, — сказала Серсе. — Но терпеть её сладкую отраву было уже невмоготу. — Она сама напросилась, — добавила Ясмин. — Теперь пусть попробует на вкус свои же лекарства. Турхан кивнула, и в её глазах впервые за долгое время мелькнула не тревога, а благодарность и твёрдая решимость. Её союзницы не просто защитили её. Они перевернули доску. Теперь мишенью для пересудов и сомнений стала сама Эфсун. И это было новым, мощным оружием в её руках. Она положила руку на живот, и на этот раз этот жест был не вопрошающим, а оберегающим. Пусть время работает. У неё теперь есть не только милость Султана, но и верные подруги, готовые биться за неё. А это в стенах Топкапы было ценнее золота

Покои Атике Султан, поздний вечер

Воздух здесь всегда был другим — не гаремной смесью духов и страха, а запахом старой бумаги, сушёных трав и холодного, ясного ума. Атике Султан сидела за столом, разбирая донесения от своих агентов в городе, когда доложили о неожиданной гостье. Эфсун-хатун Атике подняла бровь. Эфсун никогда не искала её общества. Это было интересно. Она кивнула, разрешая войти. Эфсун вошла не как фаворитка, а как тень. Её обычная утончённая грация была съёжена, лицо под толстым слоем косметики казалось уставшим и напряжённым. Она совершила глубокий, почтительный теслим, ниже, чем того требовал этикет. — Атике Султан, простите моё навязчивое вторжение в ваш покой, — её голос звучал надтреснуто, без привычной сладости. — Встань, Эфсун-хатун. Садись. Чему обязан визит? — Атике отложила перо, её взгляд был проницательным и отстранённым. Эсфун опустилась на край указанного стула, её пальцы нервно теребили край дорогого, но уже слегка потускневшего шёлкового платка. — Я пришла… просить. Нет, умолять о покровительстве. — Она подняла на принцессу глаза, и в них вспыхнул отчаянный, неприкрытый страх. — Вы видите, что происходит. Турхан… она захватывает всё. Его внимание, его доверие, даже… его ночи в потаённых местах. А я… — её голос дрогнул, — я остаюсь ни с чем. Мои «чары», как теперь все шепчут, оказались пусты. Они смеются надо мной. Даже простые джарийе. Атике слушала молча, не выражая ни сочувствия, ни осуждения. Она ждала, к чему поведёт эта речь. — Я не прошу вернуть прошлое, — продолжала Эфсун, страстно шепча. — Я прошу шанса. Одной ночи. Всего одной, но такой, чтобы она запомнилась. Чтобы Падишах снова увидел во мне не просто умелую музыкантшу, а… женщину. Вы можете это устроить. Вы — его сестра, его кровь. Ваше слово для него что-то значит. — И что даст тебе одна ночь, Эфсун? — спокойно спросила Атике. — Мимолётное утешение? — Наследника! — вырвалось у Эфсун, и это слово она произнесла с такой жадной, животной надеждой, что даже Атике слегка откинулась назад. — Всё, что мне нужно — это шанс дать ему сына. Всего один шанс! Если у меня будет ребёнок… мальчик… всё изменится. Я снова буду что-то значить. Моё положение укрепится. Нергисшах — мать одного шехзаде. А я… я стану матерью другого. И тогда… — её глаза заблестели нездоровым блеском, — …тогда мы сможем быть союзниками, Атике Султан. Вы, я… мы сможем уравновесить силу Турхан и её выскочек-приспешниц. Я буду вечно благодарна. Вечно в долгу. У меня будут богатства, влияние… всё, что я смогу собрать, будет к вашим услугам. Я стану вашей самой верной опорой в гареме. Она выпалила это всё на одном дыхании, как заклинание, как последнюю ставку в отчаянной игре. Она предлагала сделку: помощь Атике в организации «удачной» ночи в обмен на будущее союзничество и ресурсы матери будущего принца. Атике смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Она видела отчаяние, амбиции и ту самую, губительную слабость, которая заставляла Эфсун искать лёгкие пути. Такая союзница была ненадёжна. Она была готова продать всё за призрачный шанс. — Ты просишь меня вмешаться в дела брата и устроить ему ночь по расписанию, как какому-то паше? — голос Атике был ледяным. — Ты думаешь, я могу или хочу диктовать ему, с кем делить ложе? — Не диктовать! — воскликнула Эфсун. — Подсказать. Напомнить. Создать настроение, случай… Вы же умны! Вы можете всё! — Я могу многое, — согласилась Атике. — Но не это. И не буду. — Она отрезала это так окончательно, что Эфсун похолодела. — Ты хочешь не союзника, Эфсун. Ты хочешь волшебника, который исправит твои ошибки и даст тебе то, чего ты не смогла добиться сама за долгое время его милости. Ты строишь планы на ребёнке, которого ещё нет, и предлагаешь мне долю в воздушных замках. Моё покровительство не покупается такими обещаниями. Эфсун побледнела ещё больше. Её последняя надежда рухнула. — Но… вы же видите, к чему всё идёт! Она… — Я вижу, к чему ведёт отчаяние, — перебила её Атике, вставая. — Оно делает человека слепым и глупым. Ты сегодня унижена её приспешницами, и вместо того чтобы искать силу в себе, в своём уме, в терпении, ты бежишь ко мне с просьбой о чуде. Уходи, Эфсун-хатун. И подумай хорошенько. Возможно, твоё спасение не в том, чтобы рваться к его ложу, а в том, чтобы найти иное место при дворе, пока ещё есть что предложить, кроме увядающей красоты и несбывшихся надежд на материнство. Это было беспощадным, но честным отказом. Атике не собиралась ввязываться в авантюру с беременностью отчаявшейся фаворитки. Это было слишком опасно и неэффективно. Эфсун поднялась, её фигура казалась поникшей и маленькой. Она не сказала больше ни слова. Совершив безжизненный поклон, она вышла, оставив за собой запах разбитых надежд и горьких благовоний. Атике снова села за стол, но уже не могла сосредоточиться. Разговор подтвердил её опасения: гарем закипал. Отчаяние делало людей непредсказуемыми. И такая, как Эфсун, отринутая и загнанная в угол, могла в итоге стать куда опаснее расчётливой и сильной Турхан. Нужно было наблюдать. И быть готовой ко всему. Но одно она решила твёрдо — в грязные игры с подставными ночами и торговлей влиянием за нерождённых детей она играть не будет. Её амбиции лежали в иной плоскости

***

Покои Рабии Султан, сразу после отказа Атике

Отчаяние — плохой советчик, но отличный двигатель. Не в силах вынести холодного отказа Атике, Эфсун-хатун, почти не отдавая себе отчёта, очутилась у дверей покоев Рабии Султан. Это был акт чистого безумия: идти от холодного, расчётливого ума к огненному, непредсказуемому капризу. Но утопающий хватается за соломинку. Рабия как раз мучилась от скуки, разглядывая новые ткани, и была рада любому развлечению. Вид заплаканной, униженной фаворитки разбудил в ней не сострадание, а живой, почти детский интерес к драме. — Рабия Султан, я… я погибаю, — начала Эфсун, падая на колени в театральном, отчаянном порыве. — Турхан и её прихвостни растерзали мою честь! Они называют меня бесплодной, пустой! А Падишах… он забыл дорогу в мои покои! Только вы, ваше сиятельное высочество, с вашим пылающим сердцем, можете понять боль женщины, чью красоту и талант топчут в грязь! Помогите! Дайте мне один шанс вернуть его внимание! Одну ночь! Рабия слушала, широко раскрыв глаза. Всё это было так мелодраматично, так… интересно! Настоящая гаремная интрига, и она, принцесса, могла стать в ней режиссёром! Мысль вмиг оформилась в её ветреной голове. — Встань, встань, бедняжка! — воскликнула она, хлопая в ладоши от возбуждения. — Какой ужас! Конечно, я всё понимаю! Эта выскочка Турхан совсем зазналась! Её нужно поставить на место! А ты… ты артистка, ты утончённая! Брат просто забыл, какое сокровище у него есть! Эфсун, поражённая такой мгновенной и бурной реакцией, позволила поднять себя. — Вы… вы поможете? — Помочь? Я устрою всё! — Рабия засияла, почувствовав свою важность. — Одна ночь? Мы устроим такую ночь, что он и думать забудет о своих ясных глазах! Иди за мной! Она, не раздумывая, схватила Эфсун за руку и потащила её вглубь своих покоев, к своим огромным, забитым нарядами сундукам. Начался хаотичный, но полный энтузиазма процесс «спасения». — Это платье! Цвет заката! Чтобы ты горела, как пожар! — Рабия вытянула из сундука платье невероятного алого оттенка, расшитое золотыми нитями. — Но, Султан, это же слишком ярко, для вечера… — попыталась возразить Эфсун, привыкшая к полутонам. — Ярко? Именно! Чтобы он ослеп! — парировала Рабия. — А волосы! Распустить! И вот эти духи — самые дорогие, от персидского шаха! — Она начала поливать Эфсун ароматным маслом с такой щедростью, что та начала давиться густым запахом. Затем Рабия призвала своих калф. Под её восторженным, но бестолковым руководством Эфсун переодели, напудрили, нарумянили и осыпали украшениями с такой скоростью и в таком количестве, что она стала походить не на утончённую фаворитку, а на дорогую, перегруженную драгоценностями куклу. Всё, что нравилось самой Рабии — блеск, роскошь, яркость — было навешано на Эфсун. Когда «произведение» было готово, Рабия отступила на шаг, восхищённо сложив руки. — Идеально! Он не устоит! Теперь… подарок! — Она озадачилась на секунду, затем её лицо озарилось. — Ага! — Она подбежала к своему столу, схватила первую попавшуюся изящную безделушку — нефритовую шкатулку для благовоний — и сунула её в руки ошеломлённой Эфсун. — Вот! Подарок от его любимой сестры! Скажи, что я лично выбрала для него этот вечер… и тебя! Затем она позвала одного из своих слуг-евнухов. — Беги к моему брату, Падишаху! Скажи, что его ждёт… особый подарок от Рабии Султан. Пусть придёт в покои Эфсун-хатун ровно через час! Непременно! Скажи, что это сюрприз! Евнух, бледный от такого поручения, кивнул и выскользнул за дверь. Рабия обернулась к Эфсун, сияя. — Ну, вот! Всё готово! Иди и жди! И помни — ты обязана мне! Когда ты снова станешь могущественной, ты будешь моей самой верной подругой в гареме! Эфсун стояла, ослеплённая блеском, оглушённая резкими запахами, с нефритовой шкатулкой в потных ладонях. Её план сработал, но совсем не так, как она представляла. Вместо тонкой интриги Атике она получила шумный, грубый фарс от Рабии. Она чувствовала себя не желанной женщиной, а посылкой, завёрнутой в аляповатые банты. Но путь назад был отрезан. Оставалось лишь идти в свои покои и ждать, какая же реакция последует на этот «подарок от любимой сестры» от грозного Султана Мурада. И страх от этой мысли был сильнее любого унижения от Серсе и Ясмин.***

**Коридоры Топкапы, час после ужина**

Две немые калфы, посланные Рабией, вели Эфсун-хатун к покоям Султана. Она шла, словно во сне, её тело стянутое в алом, неудобном платье Рабии, благоухало удушающей смесью духов. Каждый звон её собственных многочисленных браслетов отдавался в висках пульсирующей тревогой. Она чувствовала себя не соблазнительницей, а жертвой, ведомой на заклание собственного отчаяния. У дверей покоев Падишаха их встретил Ханифедар-ага. Его бесстрастное лицо скользнуло по её перегруженному наряду, но не дрогнуло ни одним мускулом. Он знал о «подарке от Рабии Султан». Евнух молча отворил дверь и впустил её одну. Внутри покоев Султана воздух был густым. Пахло дорогим вином, жареным мясом и дымом от почти догоревших свечей. Стол был в беспорядке, одинокий кубок валялся на боку. Мурад сидел, откинувшись на груду подушек, не в парадном халате, а в расстёгнутой у ворота простой рубахе. Его взгляд, обычно острый как лезвие, был затуманенным, тяжёлым. Он был не пьян в хмельном веселье, а в той глубокой, мрачной стадии опьянения, когда усталость от мира сливается с действием вина, притупляя бдительность и волю. Он медленно поднял на неё глаза. — Рабия… опять что-то выдумала, — произнёс он глухо, без интереса. — Говорила, подарок. Это и есть «подарок»? Его тон был пресыщенным, почти презрительным. Эфсун почувствовала, как последние остатки надежды утекают сквозь пальцы. Она должна была действовать сейчас или никогда. Не отвечая, она сделала шаг в центр комнаты, туда, где свет свечей падал ярче. Потом — ещё один. И начала танец. Это не была та утончённая, меланхоличная игра телом, которой она когда-то чаровала его. Это был танец отчаяния. Резкий, откровенный, построенный не на намёках, а на демонстрации. Каждое движение алого шёлка, облегающего её тело, каждый бросок распущенных волос, каждый сброшенный на пол браслет — всё кричало об одном: «Возьми меня. Забудь всё. Сейчас». Она танцевала не для Султана. Она танцевала против Турхан, против Нергисшах, против всех, кто смеялся над ней. Она вкладывала в каждый изгиб всю свою накопленную ярость, страх и жажду власти. Танец был не столько откровенностью одежд (хотя и они оставляли мало для воображения), сколько той животной, неистовой энергетикой отчаяния, что исходила от неё. Это был гипнотический, опасный спектакль утопающей, который невозможно было игнорировать. Мурад сначала смотрел сквозь неё, его взгляд был остекленевшим. Но постепенно движение, ритм, этот вихрь алого цвета в полумраке комнаты начали захватывать его притуплённое сознание. Вино сделало своё дело — ослабило внутренние барьеры, приглушило голос рассудка, напомнившего бы ему о Турхан, о недавнем разговоре с Нергисшах, о сложных чувствах. Остались только базовые инстинкты, раздражённые ярким, навязчивым стимулом. Когда танец достиг кульминации и Эсфун замерла перед ним на коленях, дыхание её было прерывистым, а глаза горели не чарами, а лихорадочным огнём азарта и страха, он медленно выпрямился. Он не сказал ни слова. Не произнёс её имени. Он просто встал, и его тень накрыла её. В его движениях не было ни нежности, ни любопытства, как с Турхан. Была лишь тяжёлая, неотвратимая потребность, разбуженная вином, усталостью и этим огненным, гипнотическим действом. Он не повёл её в отдельные покои для хальвета. Он просто взял её за руку — грубо, без церемоний — и повёл вглубь своих личных апартаментов, туда, где стояло его ложе. Его молчание было страшнее любых слов. В нём не было желания, было действие. Действие человека, который позволяет случиться чему-то, потому что у него нет сил или желания сопротивляться. Дверь в его спальные покои захлопнулась, оставив снаружи только тяжёлое, напряжённое молчание, нарушаемое лишь приглушённым звоном последних украшений и тяжёлым дыханием. Калфы Рабии, ожидавшие в коридоре, переглянулись. План, в его грубом, безрассудном виде, сработал. Но то, что происходило за этой дверью, не было триумфом. Это было падением. Падением Эфсун в бездну отчаяния, использовавшего её тело как последний козырь. И падением Мурада в мимолётную слабость, вызванную вином и усталостью, последствия которой он будет разгребать на трезвую голову. А утром, когда винные пары рассеются, в этих покоях останется только тяжёлый, стыдный осадок и новая, ещё более взрывоопасная трещина в хрупком мире гарема.

***

Покои Султана Мурада, раннее утро

Первый луч солнца, пробившийся сквозь щель в тяжелых портьерах, ударил Мураду прямо в глаза, как удар кинжала. Он застонал, прежде чем даже открыл их. Голова была не просто тяжёлой — она была раскалённой наковальней, по которой кто-то методично бил молотом. Во рту стоял вкус медной монеты и прокисшего вина. Веки слиплись. Он попытался повернуться и почувствовал под рукой не холодный шёлк простыней, а… тёплую, мягкую кожу. И чьи-то волосы, раскинувшиеся по его плечу. Запах. Густой, сладкий, чуждый — не его мыла, не тонкого аромата, к которому он привык в последнее время. Это был удушливый, навязчивый запах восточных духов, перебивающий даже вонь перегара. Мурад резко открыл глаза. Зрачки сузились от боли и ослепляющего света. Он был в своей постели. Голый. И рядом с ним, тоже обнажённая, прижимаясь к его боку, спала Эфсун-хатун. Её лицо, лишённое косметики, казалось усталым и незнакомым. Алый шёлк её платья валялся на полу, среди разбросанных украшений, как окровавленная шкура после пира. Память, мутная и обрывочная, начала возвращаться обжигающими, стыдными вспышками. Вечер. Вино. Одиночество. Затем… Рабия. Её дурацкое послание о «подарке». И потом… Танец. Неистовый, огненный, откровенный до пошлости. Не чары, а нападение на чувства. И затем… пустота. Чёрная, винная пустота, в которой растворились воля и рассудок. «Аллах, что я наделал…» — мысль, холодная и ясная, пронзила пульсирующую боль в висках. Это не была связь. Это была ошибка. Грубая, пьяная, унизительная для них обоих. Особенно на фоне тех тихих, доверительных ночей в беседке с Турхан. Он осторожно, стараясь не разбудить её, высвободил свою руку и сел на край ложа, закрыв лицо ладонями. Стыд жёг его изнутри жарче похмелья. Он, Султан, поддался на дешёвую уловку сестры и позволил воспользоваться собой отчаявшейся женщине. Он предал… что? Не клятвы — их не было. Но предал то хрупкое, ясное понимание, что начало рождаться между ним и Турхан. Предал собственное уважение к себе. В этот момент Эфсун пошевелилась и открыла глаза. Увидев его спину, его позу отчаяния, а не нежности, она всё поняла мгновенно. Её собственный триумф превратился в пепел во рту. Она выиграла ночь, но проиграла всё остальное. Он не смотрел на неё с благодарностью или страстью. Он сидел, отвернувшись, как от чего-то грязного и постыдного. — Падишах… — её голос прозвучал сипло, робко. Он не обернулся. — Одевайся, — произнёс он хрипло, голос был полон не гнева, а ледяного, бездонного презрения к себе и к этой ситуации. — И уходи. Пока не вошли слуги. Эфсун, дрожа, сползла с ложа и начала лихорадочно собирать с пола свои вещи. Каждое её движение, каждый шорох шёлка казались ему невыносимыми. Он чувствовал на своей коже призрак её прикосновений, и его тошнило. Когда она, наконец, выскользнула за дверь, так и не дождавшись от него ни взгляда, ни слова, Мурад остался один. Голова раскалывалась, но душевная боль была острее. Он поднялся, натянул первый попавшийся халат и подошёл к окну, распахнув его настежь. Холодный утренний воздух ворвался в комнату, смешиваясь с запахами вина, пота и чужих духов. Он смотрел на просыпающийся Стамбул, но не видел его. Он видел лицо Турхан — ясное, честное. И видел, как он только что запятнал ту тихую близость, что начал выстраивать с ней. Она узнает. В гареме всё станет известно. И что он скажет ей? «Прости, я был пьян, а сестра прислала мне другую женщину в подарок»? Это звучало как жалкая отговорка слабовольного мужчины. Его сжатые кулаки дрожали. Гнев — на себя, на Рабию, на Эфсун, на всю эту гаремную машину, которая снова затянула его в свои грязные игры — кипел в нём. Но больше всего он злился на себя. За слабость. За потерю контроля. «Ханифедар!» — его окрик, хриплый и резкий, разорвал утреннюю тишину покоев. Главный евнух появился мгновенно, его лицо — каменная маска, но глаза всё видели: разбросанную одежду, одинокого, мрачного Султана у окна. — Вели принести крепчайшего кофе. И… — Мурад сделал паузу, глотая горькую слюну. — Передай Валиде Султан, что я буду у неё через час. И… — он почти физически соответственно, он был вынужден сказать то, что сказал, — …пусть Турхан-хатун тоже придёт. Он должен был увидеть её. Сказать что-то. Попытаться… он даже не знал, что. Но молчать было невозможно. А ещё он должен был разобраться с Рабией. Её «подарок» обернулся ядовитой змеёй, укусившей его самого. И, отхлебнув ледяного воздуха, он понял, что теперь должен будет выбирать: продолжать жить в этом хаосе гаремных интриг или одним резким ударом попытаться всё изменить. Но для любого решения сначала нужно было протрезветь и прогнать из головы этот стыдный, дурацкий запах чужих духов.

***

Общая комната гарема, день

Солнечный свет, игравший на струящемся шелке платьев и позолоте кувшинов, казался сегодня особенно ярким и фальшивым. Турхан сидела в кругу Серсе и Ясмин, пытаясь улыбаться их шуткам, но внутри всё было сковано льдом. Слухи о том, что прошлую ночь Султан провёл не один, уже ползли по коридорам, как ядовитый туман. Она старалась не верить, но в груди сидела чёрная, холодная тяжесть. — Не слушай эти сплетни, ханым, — шептала Серсе, наливая ей гранатовый шербет. — Это зависть. После той истории с беседкой… — Именно после неё, — мрачно заметила Ясмин. — Всем захотелось подпортить. Внезапно привычный гул комнаты пошёл на убыль, сменившись звенящей, напряжённой тишиной. Все взгляды устремились к двери. На пороге стояла Эфсун-хатун. Но не та, утончённая и печальная. Эта была преображена. На ней был не её привычный наряд, а роскошный, шитый золотом мужской халат из тончайшего кашемира — явно из личных покоев Султана, судя по узору и размерам. Халат был наброшен на плечи поверх её собственного платья, как трофей, как знамя победы. Она шла по комнате медленно, с новой, вызывающей грацией, заставляя шелестеть дорогую ткань халата. Её взгляд, полный ликующей, ядовитой ненависти, был прикован к Турхан. Серсе и Ясмин вскочили, как разъярённые кошки, но Эфсун лишь презрительно скользнула по ним взглядом. Она остановилась прямо перед Турхан, которая, побледнев, подняла на неё глаза. — Турхан-хатун, — голос Эфсун прозвучал сладко и громко, на всю комнату. — Какая ты, право, глупышка. Всё ещё здесь сидишь? Ждёшь, что он снова позовёт тебя в свою секретную беседку поговорить о звёздах? Она наклонилась чуть ближе, и запах дорогих, но чужих духов с халата ударил Турхан в лицо. — Забудь о звёздах, милая. Они погасли. — Эфсун провела рукой по вороту халата, небрежно обнажая плечо на секунду дольше. — Мурад — мой. Всегда был. А ты… ты была просто его причудой. Свежим ветерком, который наскучил. Прошлая ночь… — она сделала паузу, наслаждаясь эффектом, — …была тому самым лучшим доказательством. Он даже не захотел, чтобы я уходила. Оставил свой халат. В знак… что я вернулась на своё место. На которое ты и не заглядывайся. Каждое слово было отравленной иглой, вонзавшейся прямо в самое сердце. Турхан сидела, не в силах пошевелиться, почувствовав, как мир вокруг неё распадается на части. Этот халат… этот след на коже… Его запах, смешанный с её духами… Всё это было слишком реальным, слишком грубым, чтобы быть ложью. Все сомнения, все страхи, которые она давила в себе, вырвались наружу единым, сокрушительным ударом. Она пыталась вдохнуть, но воздух не шёл . Перед глазами поплыли тёмные пятна. Голос Эфсун звучал отдалённо, как из-под воды: — …так что забирай свои книжки и свою «ясность» и сиди тихо в углу. Пока я разрешаю. Потому что теперь всё будет по-моему. Малика-хатун! — вдруг резко крикнула Эфсун, оборачиваясь к стоявшей у стены служанке Турхан. — Что стоишь? Уведи свою госпожу. Видишь, ей нездоровится от… правды. Это было последней каплей. Фраза «Малика-хатун, Турхан упала!» не была произнесена как прямой приказ, но прозвучал отчаянный, сдавленный крик Ясмин, увидевшей, как лицо Турхан стало абсолютно белым, а глаза остекленели. Но Турхан уже ничего не слышала. Тёмные пятна слились в одну непроглядную черноту. Последнее, что она ощутила, прежде чем тень поглотила её полностью, — это звон собственной крови в ушах и ощущение падения в бездну. Её тело обмякло и безвольно соскользнуло с подушек на пол, в центре замолкшей, ошеломлённой комнаты, под торжествующим взглядом Эфсун, закутанной в султанский халат. Наступила секунда оцепенения, а затем комната взорвалась хаосом.