Часть 3

      Звонок от матери застаёт Шото врасплох. Нельзя сказать, что она звонит редко, но всё же у телефонных разговоров с Рей всегда имеется очевидный повод. Будь то годовщина смерти Тойи или очередной выпуск новостей, где журналисты излишне приукрасили действительность.       Голос на том конце взволнованный и тонкий, как будто вот-вот надломится. Скрыть тревогу за дежурным вопросом не получается.       — Сынок, у тебя всё в порядке?       — Всё хорошо, мам. У вас что-то случилось?       Следует короткая пауза. Рей, очевидно, до последнего сомневается, говорить ли с ним на эту тему. Шото терпеливо ждёт, не торопит и не злится. Матери всегда нужно чуть больше времени.       — Прости, если тебе нет до этого дела, но я подумала, что должна рассказать. Отца не взяли на реабилитацию в этот раз.       — Почему? Дело в деньгах? Я заплачу, сколько нужно.       Интуиция подсказывает: так легко ему не отделаться. Почти любая сумма — не проблема, а это значит, дело совсем не в деньгах. Ответ матери лишь подтверждает эту догадку:       — Нет. — Рей замолкает, и на этот раз пауза гораздо длиннее. — Нам прислали официальный отказ. Госпожа Акума, хозяйка клиники, пишет, что репутация отца влияет на рейтинг её центров.       — Что за чушь? — Шото застывает в ванной напротив зеркала. Он изучает собственное лицо, прикрытое непроницаемой маской, которая трещит по швам, выдавая истинный спектр эмоций.       — Я хотела попросить тебя поговорить с ней.       — По-твоему, это поможет?       — В том письме… — Третья пауза наполнена смущением. — Она говорит, что готова изменить решение, если ты согласишься поучаствовать в рекламной кампании её медицинских центров, специализирующихся на лечении героев, получивших травмы на сложных миссиях.       Это неприкрытый шантаж, и фамилия Акума лишь усугубляет. Мать Чисаки, очевидно, действует по просьбе дочери. Ведь та прекрасно знает, на что давить. С того самого завтрака минуло больше двух месяцев. Чисаки безуспешно пытается подловить Шото в самых разных местах: заявляется в спортзал, караулит у агентства, несколько раз приглашает на различные мероприятия. Бесконечные отказы, вероятно, очень её злят. Но такой низости Шото не мог себе даже представить.       — Я разберусь. Не нужно переживать. — Он почти уверен, что смог скрыть нотки зловещей ярости, прорывающиеся сквозь непоколебимое спокойствие, но тонкий вздох матери свидетельствует об обратном. — Правда, мам. Предоставь это мне.       — Я буду рада, если ты как-нибудь приедешь на ужин. И обязательно приводи Момо.       — Я постараюсь, мам. Мне уже пора, но ты правильно сделала, что позвонила. Люблю тебя.

***

      Ему быстро назначают встречу. Куда быстрее — в этом он абсолютно уверен, — чем любому другому герою. Шото нечасто бывает в этом медицинском центре, но хорошо осведомлен о местных порядках: полная конфиденциальность, охране позавидуют и высокопоставленные лица, и никакого присутствия прессы. Семейное проживание в комнатах, которые обставляются по запросу. В этом месте действительно заботятся о комфорте пациентов, хотя и берут за свои услуги неприлично большие деньги.       Миновав массивные раздвижные двери, Тодороки оказывается в просторном холле с величественной лестницей. Он помнит, как, оказавшись здесь впервые, почувствовал себя не в своей тарелке.       Поднимаясь по белоснежным каменным ступеням, Тодороки не может отпустить липкую и тревожную мысль о том, что главой центра является мать Чисаки. Он отчетливо осознает: в любом её слове и действии может скрываться подвох, способный уничтожить его карьеру, а главное — негативно повлиять на реабилитацию отца. Её шантаж уже говорит о многом.       — Господин Тодороки, приветствую вас в нашем центре! Чем я могу вам помочь? — заискивающе улыбается молоденькая девушка-администратор, поправляя аккуратный бейджик на форменной одежде.       Разумеется, ему не нужно представляться. Даже здесь он не просто посетитель, и каждое резкое слово, неосторожный жест или невежливый тон сработают против его репутации героя. От него ждут робкой галантности и легкой загадочности. И, несмотря на бушующий внутри ураган ярости, непривычный и несвойственный ему, Шото сдержанно произносит:       — Добрый день. У меня встреча с главой Акума.       — Ах, да, конечно, секунду! Я сверю данные. — Она судорожно стучит по клавиатуре, умудряясь при этом не сводить с него восхищенного взгляда. — Все верно, госпожа Акума примет вас ровно через минуту.       Шото бросает мимолетный взгляд на часы. Какая педантичность — ровно в назначенное время.       — Простите… я знаю, что это ужасно непрофессионально с моей стороны, но… вы не могли бы?.. — Её голос затихает к последнему слову, а сама она инстинктивно вжимает голову в плечи, очевидно опасаясь показаться навязчивой.       Тодороки тепло улыбается, чтобы сгладить неловкость.       — Вы хотите автограф?       — Если можно…       — Конечно, мне только в радость. Я могу расписаться вот здесь? — Шото берет со стойки лаконичную, строгую визитку центра. Аккуратная стопка лежит подле идеально ровных рядов массивных медицинских папок. Достав из кармана ручку, он быстро оставляет свою размашистую фирменную подпись. Действие отработано почти до автоматизма и занимает не больше пяти секунд.       — Благодарю! Моя сестрёнка просто лопнет от счастья! Видите ли, она от вас без ума…       — Адель, мне казалось, мы нанимали тебя для работы с документами, а не для того, чтобы ты приставала к нашим посетителям, — прорезает тишину холла холодный, размеренный и неестественно ровный голос.       Девушка за стойкой заходится мелкой дрожью. Тодороки считывает почти животный страх.       Эта женщина — неужели она ещё хуже Чисаки?       — Простите, госпожа Акума! — испуганно лепечет администратор, низко склоняя голову перед подошедшей хозяйкой.       Между Чисаки и её матерью мало общего. Крупная и массивная, госпожа Акума производит красноречивое впечатление, которым нельзя обмануться. На ней нет медицинского халата, а деловой костюм, обтягивающий внушительные формы, подчёркивает статус и положение кричащим цветом переспелой вишни.       Хищным движением владелица центра цепляет картонку со стойки и пробегает по ней взглядом. Затем разрывает на несколько частей.       Она с очевидным наслаждением наблюдает, как глаза Адель наполняются влагой. Мысленно Шото обещает ей, что подпишет ещё сотню таких визиток, но осознаёт, что не может утешить её прямо сейчас.       — Проходите, господин Тодороки, — тихо произносит госпожа Акума, жестом приглашая Шото следовать за собой.       Они оказываются в просторном, безупречно чистом кабинете. Одна из стен полностью увешана многочисленными благодарственными письмами, дипломами в дорогих рамках и почётными наградами за волонтёрство, благотворительность и общественное признание. Однако, вопреки ожиданиям Шото, госпожа Акума даже не смотрит в сторону своего массивного кожаного кресла за рабочим столом. Она проходит чуть дальше — вглубь комнаты. Прямо за длинным, тянущимся вдоль стены стеллажом с медицинской литературой она останавливается и уверенным движением раскрывает малоприметную, сливающуюся со стеной дверь.       — Нам ведь с вами не нужно притворяться, верно? — произносит она с лёгкой, едва уловимой усмешкой.       В её голосе больше нет того холода, с которым она отчитывала сотрудницу. Теперь в нём отчетливо слышатся нотки превосходства и скрытой угрозы.       Госпожа Акума отступает в сторону, молча пропуская Шото вперёд.       В этой комнате, где Шото ни за что не оказался бы по своей воле, царит полумрак. Госпожа Акума зашторивает окна плотными гардинами и с размаху опускается на массивное кресло с золотыми подлокотниками.       Золото, наверняка, настоящее.       У людей, подобных Кушидо Акума, патологическая слабость к демонстрации собственного величия посредством элементов декора. Дизайнерская мебель, перьевые ручки, роскошные светильники — всё в этой комнате буквально кричит о том, кем её хозяйка себя считает и за кого принимает остальных. И этот кабинет, несомненно, подходит ей куда лучше того — первого, насквозь фальшивого.       Она почти элегантно раскрывает серебристый портсигар и, зажимая сигарету между густо накрашенными губами, щёлкает зажигалкой. Пламя на мгновение подсвечивает впалые глаза с тяжёлыми веками, и Шото удивляется, насколько она похожа на ведьму. Точнее сказать, на его собственное представление о ведьмах.       Сигаретный дым, с непривычки, разбивает лёгкие.       Заметив, как Тодороки едва заметно морщится, пытаясь сдержать кашель, госпожа Акума выпускает плотную серую струю прямо в его сторону и хмыкает.       — Хорошие герои не курят, это верно.       Смеётся с вызовом. И смотрит, будто хочет прожечь дыру в самом сердце. У этой женщины большие связи. Неприлично большие, даже в сравнении с его влиянием, статусом и геройским номером. В грядущем диалоге у Шото почти нет козырей, способных повлиять на исход переговоров. И всё же он готов рискнуть.       — Раз пришёл сюда, значит… — Одна затяжка, прежде чем припечатать его продолжением: — Ты в отчаянье.       Переходит на «ты» так же легко, как и её дочь.       — Вы ведь сами позвали меня, госпожа.       Женщина нетерпеливо морщится, будто противясь попытке притвориться, что не знает истинной причины его визита.       — Я же сказала, здесь притворяться не нужно. Если ты думаешь, будто я не знаю, как сильно ты сейчас меня ненавидишь, то ты глупее, чем о тебе говорят, Шото Тодороки.       — Если вы сумеете помочь, я сделаю что угодно.       Прищур аконитовых глаз становится по-хищному жутким. Что-то неуловимо зловещее таится на дне, но рвётся наружу, сдерживаемое только её любопытством.       — Не стоит произносить таких громких слов, юный Тодороки.       — Я предлагаю то, за что полностью готов понести ответственность. — В нём ещё остаются силы для того, чтобы отвечать с вызовом. Ну, или, по крайней мере, держаться спокойно.       — Боюсь, ты не понимаешь всей серьёзности ситуации. И у тебя не так много вариантов.       — Я пришёл, чтобы прекратить это. Любой ценой.       Госпожа Акума снова морщится, будто это пафосное сочетание царапает её изнутри. Будучи прагматичным дельцом, она не поверит в браваду молодого героя, будь та хоть трижды правдивой в его глазах.       Шото понимает — они по разные стороны шахматной доски. Вот только даже пешка способна стать королевой.       — Тебе придётся выбирать. Моя дочь, конечно, та ещё бестолочь. Но уж если вобьёт себе что-то в голову, вряд ли остановится. Я не угрожаю тебе, лишь предупреждаю: отвергая её раз за разом, ты, вероятно, наживаешь врага похлеще любого злодея, с которым сталкивался. Я полагаю, мы сумеем договориться, как цивилизованные люди. — Она тушит сигарету — окурок с силой входит в горсть пепла, заставляя пепельницу жалобно звякнуть от нажима.       Узловатые пальцы смыкаются на защёлке портсигара.       Вновь срабатывает зажигалка.       — Вы ведь можете убедить её, что я вовсе не тот, кто ей нужен. Я не люблю Чисаки. Неужели этого не достаточно?       — Кто говорит о любви? — недобро скалится она. — Я предлагаю тебе выгодную сделку. Карты на столе, никакого обмана. Потерпи, пока её гиперфокус не рассеется, и получишь свободу. А в придачу я увеличу финансирование Старателя. Без всяких обременений. Если, конечно… — Она сверкает глазами из-под длинной чёлки. — Не успеешь заделать мне внука.       Мысль о таком исходе заставляет кожу покрыться испариной ужаса. В это мгновение мышеловка захлопывается с громким треском.