я все там же, я все та же

Просыпаться от головной боли — что может быть хуже? Не той, что быстро проходит от таблетки, а той, что разливается свинцовой тяжестью по всему существу. Солнце било в лицо сквозь щели в стене, заставляя зажмуриться. Каждый луч резал глаза подобно осколку стекла, и эта боль, сплетаясь с глухой пульсацией в висках, создавала тот самый гремучий коктейль, что отравляет существование с первых же секунд дня.   Я с трудом отвела взгляд от ослепительных полос света и медленно, с усилием, стала осматриваться. Картина, открывшаяся мне, была безрадостной. Я лежала, закутанная в собственное оцепенение, на куске грубой мешковины, постеленной прямо на холодный, пыльный бетон. Ткань впилась в щеку колючим узором, а сквозь её редкое плетение проступал ледяной холод пола. Одежда моя представляла собой какие-то потрёпанные лохмотья, не помнящие ни формы, ни цвета. Я подняла руку, чтобы отвести со лба слипшиеся пряди, и замерла, с недоумением разглядывая свою ладонь. Она была странно маленькой, тонкопалой, совсем детской, а кожа на ней — испачкана въевшейся землёй и чёрной, едкой копотью, которая не счищалась, кажется, неделями. По спине, от осознания всей этой немыслимой ситуации, пробежала ледяная, цепкая дрожь.   Собрав волю в кулак, я с глухим стоном поднялась, стиснув зубы от пронзительной боли, что впилась в поясницу, будто туда воткнули раскалённый гвоздь. Пора было выбираться. Выбираться из этого захламлённого чулана, пропахшего пылью, ржавчиной и чем-то ещё — горьким и унылым. Помещение и впрямь было не больше чулана: старые, потемневшие от времени дощатые стены, голый, местами потрескавшийся пол, и ни малейшего намёка на что-то, напоминающее уют. Лишь голое выживание. В углах громоздились причудливые груды хлама — сломанные инструменты, обрывки верёвок, пустые банки, и повсюду, на каждом выступе, на каждой горизонтальной поверхности, лежал толстый, бархатистый слой чёрной сажи.   И тут меня охватило то самое, щемящее и неуловимое чувство дежавю. Оно накатило, когда я, спотыкаясь о разбросанные железки, начала ногами расчищать себе дорогу к выходу. Каждое движение отзывалось эхом в ноющих мышцах. Казалось, я уже когда-то проделывала этот путь, раскидывала этот же самый мусор, и тот же самый страх, холодный и липкий, сжимал горло. Наконец, передо мной возникла дверь — или то, что от неё осталось. Деревянный полусгнивший щит, еле державшийся на трёх ржавых, скрипящих петлях. Я с силой, от всей души, пнула его подошвой старого, стоптанного башмака. Прикасаться к этой рухляди руками, ощутить под пальцами шершавую, облупленную поверхность, было бы выше моих сил.   Дверь с жалобным скрипом отлетела, пропустив меня наружу. И то, что я увидела, заставило моё сердце на мгновение остановиться, а потом забиться с бешеной, тревожной частотой.   Прямо передо мной, по немощёной, пыльной улице, двигалась странная процессия. Люди. Они шли, пригнув головы, сгорбившись под невидимой тяжестью, один за другим, словно звенья одной длинной, скорбной цепи. И это была не метафора. Тяжёлые, тусклые кандалы охватывали их шеи и запястья, связывая всех вместе. Воздух, густой и неподвижный, дрожал от звенящих, методичных ударов — где-то поблизости молот обрушивался на наковальню, выковывая новые оковы, и этот звук был единственной музыкой этого места. Ни шёпота, ни вздоха, ни единого слова. Полная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь металлическим лязгом. Я провела взглядом по всей этой жуткой веренице и поняла: все эти люди — каждый без исключения — были прикованы. Кто — к своему спутнику в этой скорбной цепи, кто — массивными цепями к стенам облупившихся, унылых домов, стоявших по обеим сторонам улицы. Они не смотрели по сторонам, их глаза были устремлены в землю, полные молчаливого отчаяния или, что было ещё страшнее, — полного безразличия. Это было жуткое, леденящее душу зрелище, мир, превращённый в гигантскую тюрьму.   Я стояла на пороге, чувствуя, как холодный ужас медленно поднимается по спине. Куда я попала?    — Работорговля.   Голос прозвучал прямо у меня в голове. Чёткий, холодный, мужской. Я неестественно дёрнулась и в панике начала метать взгляды по углам заброшенного чулана, пытаясь найти источник звука. Сердце бешено колотилось, подступала тошнота.   — Мелочь, не дёргайся. Не привлекай лишнего внимания, если жизнь дорога.   Я замерла, словно кролик перед удавом. Голос... Он был внутри. Не снаружи, а именно внутри моей головы. Мысли спутались, превратившись в хаотичный визг.   — Дура, я сижу у тебя в голове, — прозвучало с ледяным спокойствием, в котором читалось раздражение. — Прекрати задавать такие тупые вопросы. Это пустая трата времени, которого у нас нет.   И тут по моей спине прошелся отвратительный, жгучий удар. Не метафорический, а самый что ни на есть реальный. Он не просто причинил боль — он будто разжёг кожу, оставив на ней невидимый шрам. Я вскрикнула, но звук застрял в горле, и я судорожно сглотнула, закусив губу до крови. Слёзы выступили на глазах сами собой.   — Молодец. Теперь ты почувствовала. Это не самое страшное, что может случиться в этом месте. Просто лёгкое напоминание о том, где ты оказалась. Соберись, принцесса. Тебе нужно встать, выйти отсюда и сделать вид, что ты ничем не отличаешься от остального здешнего дерьма. Пока что.   Я, всё ещё содрогаясь от эха той боли, с трудом поднялась на ноги, цепляясь за шершавую стену. Тело протестовало, но страх перед повторением удара был сильнее. Дверь, криво висящая на ржавых петлях, казалась порталом в другой, ещё более ужасный мир. Сделав шаг, я почувствовала, как по спине снова пробежала едва заметная, но зловещая волна жара — предупреждение.   — Вперёд, — скомандовал голос. — И запомни: с этого момента ты принадлежишь мне. Твоя жизнь, твои мысли, твоё тело. Забудь, кем ты была. Теперь ты — никто. И если хочешь выжить, будешь слушаться меня беспрекословно. Поняла?   Я кивнула, сжав кулаки. Поняла? Нет. Ничего я не поняла. Только одно стало ясно: этот Голос в моей голове — единственное, что отделяет меня от участи, которую я увидела, шагнув за дверь. От цепочки людей в кандалах, от их пустых глаз и беззвучных стенаний. И этот Голос был моим новым, самым страшным кошмаром. И, возможно, единственным шансом.    — Че, стоишь и корчишься, как будто рожаешь? Бери грабли в руки и бегом помогать на полях!   Голос прорвал туман в моей голове — хриплый, пропитанный перегаром и бесконечным презрением. Я медленно подняла голову, заставив мышцы шеи подчиниться. Передо мной стоял тот, от чьего вида сжималось всё нутро. Толстый, обрюзгший мужчина, от которого несло потом, грязью и чем-то кислым. В его левой, заляпанной жиром руке, была зажата чёрствая булка, а в правой — чёрная кожаная плеть, с виду новая, отполированная до зловещего блеска. Холодок страха пополз по спине.    — Я чё, не ясно высказался? — Мужик раздражённо фыркнул, закинул плеть на плечо и, словно фокусник, достал из-за спины тяжёлые, тусклые кандалы. Металл блеснул в утреннем солнце тусклым, несущим дурные предчувствия светом. — Ну, давай, красавица, не заставляй меня лишний раз двигаться.    Он двинулся ко мне, его дыхание стало тяжёлым, свистящим. Я инстинктивно отползла назад, прижимаясь спиной к шершавой, холодной стене. Паника, густая и слепая, сдавила горло, не давая вдохнуть. Леденящий ужас сковал конечности. Я замерла, не в силах пошевелиться, наблюдая, как его потные пальцы с грязными ногтями нащелкивают холодное металлическое кольцо на мою шею. Прикосновение было омерзительным и тяжелым, ярмо давило на ключицы, обещая будущие мозги и унижение. Потом он, ворча под нос что-то неразборчивое и явно матерное, заковывал мне запястья. Металл с глухим, окончательным лязгом сомкнулся, приковывая мои детские, испачканные в грязи руки. Вес тянул вниз, унизительный и давящий, физическое воплощение полной потери свободы.    — Вот и славно, — дядя Витя довольно хмыкнул, его живот затрясся от беззвучного смеха. — Теперь ты официально собственность системы «Рассвет». А я —  твой покровитель и хозяин. Запомни это. Всё, что от тебя требуется — работать и не отсвечивать. — Он грубо дёрнул за цепь, пристёгнутую к ошейнику. Я чуть не упала, едва успев переставить ноги, цепь болезненно врезалась в кожу шеи. — Вперёд, пусть твои кости работают, пока не развалятся, — он ухмыльнулся, обнажив кривые, жёлтые зубы, и отломил кусок от своей булки, начиная жевать с видом полного самодовольства.   А в моей голове зазвучал тихий, холодный смех, от которого кровь стыла в жилах.    — Забавно. Пойдешь на поля — осматривайся вокруг. Мне нужно узнать, есть ли здесь шиноби. А еще лучше — есть ли поблизости настоящее оружие, помимо этих жалких садовых грабель и молота от наковальни. Хотя, сомневаюсь, что ты сможешь его хотя бы поднять, — пронеслось в моей голове, окрашенное ироничной усмешкой, холодной и отстраненной, как взгляд этого самого голоса.   Как бы я ни была упряма от природы, на этот раз я послушала нечто, обитающее в моем сознании. Под предлогом усталости я приостановилась, украдкой скользя взглядом по всему, за что он мог зацепиться: дымные кузницы, убогие глинобитные дома, грубо сколоченные стойки с сельскохозяйственным инвентарем. И вот, заворачивая к бескрайним полям, на самой окраине поселения, в противоположной от меня стороне, я заметила одинокую торговую лавку. Я тут же сосредоточилась, стараясь рассмотреть ее как можно лучше, впитывая каждую деталь.   — Любопытно. В таком месте продается одна из реликвий Страны Огня, — голос в моей голове прозвучал бездушно, спокойно и бесстрастно, словно он констатировал погодные условия. — Если она находится здесь, значит, среди этих развалин где-то скрывается шиноби. Подобные клинки не выкупают за гроши у бродячих торговцев. Скорее всего, эти катаны были украдены.   Он сделал паузу, давая мне время осмыслить его слова.   — Видишь ту стойку, а на ней — две катаны, лежащие крест-накрест в потертых ножнах? Это не просто оружие. В мое время с ними ходил один... мой хороший знакомый. Теперь же эти клинки, помнящие величие и кровь, пылятся на каком-то отшибе, — в его безэмоциональной констатации вдруг промелькнула едва уловимая тень чего-то, что могло бы быть презрением или скукой. — Обрати внимание на лезвия — видишь характерный красный отлив стали, будто в металл вплавили закат? А гарда... Форма пламени, расходящегося языками на несколько сантиметров. И эфес, оплетенный красно-черными шелковыми шнурами — цвета огня и пепла. Узнаваемая работа.   Я прищурилась, стараясь разглядеть детали сквозь марево поднимающегося от раскаленной земли воздуха. Да, теперь я видела их отчетливо: два изящных клинка, чьи линии говорили не о грубой силе, а о смертоносной грации.   — Сомневаюсь, что здешним рабам платят за их мучения. Поэтому у тебя лишь один путь, девочка: украсть их.   Я опустила взгляд. В моих руках, привыкших к книгам и клавиатуре, теперь безвольно лежали неуклюжие деревянные грабли. Сжав их пальцы, я отошла подальше от остальных, в самый конец поля, и начала механически, почти бездумно, разравнивать грубую, потрескавшуюся землю, на которой, казалось, ничего не росло задолго до появления здесь людей.   Палящее солнце даже не думало прятаться за редкими облаками. Оно висело в зените, безжалостное и всепоглощающее. Пот стекал с моего лба и спины солеными ручьями. Грубые, пропотевшие тряпки, выданные мне вместо одежды, намертво прилипли к телу, а колючие пряди черных, как сама тьма, волос — волос, которые теперь принадлежали не мне, — постоянно прилипали к щекам и шее, вызывая раздражающий, непрекращающийся зуд. Каждый вздох был густым и обжигающим. И сквозь это физическое страдание во мне зрело тихое, отчаянное решение.  Решение, подкинутое тем самым голосом в голове, медленно кристаллизовалось в сознании, обрастая деталями и холодной решимостью.   Весь день мы, пригнувшись, ворочали комья сухой, неподатливой земли. Руки, казалось, должны были онеметь от монотонной работы, а спина — гореть огнем. Но на удивление, сквозь общую изможденность и гнетущую атмосферу рабского труда, я почти не ощущала привычной мышечной усталости. Лишь странную, фантомную легкость в конечностях, будто кто-то незримо делился со мной своей выносливостью. Возможно, это было одним из тех «бонусов», о которых мой внутренний спутник благоразумно умолчал.   — Сегодня вечером с тебя должны снять кандалы, — раздался в голове его безразличный, вещавший констатации голос. — Вот тогда и выползешь на свою первую «охоту». Не время расслабляться.   Внезапно из дальней части лагеря донесся резкий, гортанный крик надсмотрщика. Я не разобрала слов, но ритм жизни вокруг мгновенно изменился — спины выпрямились, инструменты замерли. Я тихо спросила у стоявшей рядом девушки с потухшим взглядом, что происходит. «Разрешили к реке… умыться», — прошептала она, не глядя на меня. И, о боги, это было подобно лучу света в кромешной тьме. Маленькая, ничтожная привилегия, которая в тот момент показалась величайшим даром. Я безумно, до дрожи в коленях, хотела умыться. Смыть с себя липкую пленку пота, пыли и унижения. Но еще сильнее, чем физическая чистота, меня манила возможность наконец-то увидеть свое отражение. Узнать, в чьем теле я теперь заточена, какие черты скрываются под слоем грязи.   Мы нестройной, усталой толпой побрели по пыльной тропе, спускавшейся к узкой, но быстрой реке, окаймлявшей поля. Вода, темная и прохладная на вид, манила к себе, словно живой оазис. Воздух наполнился редкими, приглушенными звуками — шлепком воды, сдержанными вздохами. Это был единственный миг за весь день, когда с нас на какое-то время спадала тень тотального контроля.   — Насладись прохладой, — ехидно заметил Голос. — Но недолго. Запомни каждую тропинку, каждое укрытие. Тебе это пригодится, когда стемнеет. И постарайся не глядеться слишком долго на свое новое лицо. Шок — непозволительная роскошь для тех, кто собирается выживать.   Я подошла к самой кромке воды, сердце заколотилось в груди. Сделав глубокий вдох, я медленно наклонилась над темной, почти черной гладью, ставшей моим первым зеркалом в этом мире. Первые пару секунд я просто не могла понять, что мне напоминает это отражение. Из воды на меня смотрела незнакомка. Густые, черные как смоль волосы, непослушные и грубые, топорщились в разные стороны, словно воронье гнездо. Но под этим хаосом скрывалось лицо удивительной, почти аристократической лепки — с высокими скулами, острым подбородком и четким овалом. Широко расставленные темные глаза, в глубине которых таилась недетская серьезность, и пухлые, четко очерченные губы, придававшие лицу странное сочетание мягкости и силы. Вся эта картина была до жуткого знакомой, словно я тысячу раз видела ее на страницах учебников или в снах.   — Этого не может быть, — прошептала я, ощущая, как ледяная волна признания поднимается из глубин памяти.   Стараясь не показывать на лице нарастающей паники, я с силой окунула голову в леденящую воду, задерживая дыхание. Мгновенная тишина, прерываемая лишь глухим стуком собственного сердца в ушах, поглотила меня. Я надеялась, что, когда я поднимусь, это наваждение рассеется.   — Ну же, скажи, кто я? Ты же узнала меня.   Голос в голове прозвучал требовательно, и в его бархатных тонах теперь явственно читались нотки озорства, гордости и безжалостного напора. Он давил на мое сознание, не позволяя отступить.   Все еще держа голову под водой, я сжала веки. Произнести это имя вслух, здесь, значило окончательно признать кошмарную реальность происходящего. Я не решилась. Все, что я смогла сделать, — это позволить мысли, ясной и неоспоримой, оформиться в самой глубине моего существа, зная, что он услышит. Мысль о том, в чье тело, в чью прямую реинкарнацию я была заброшена судьбой. Образ легендарного шиноби, чье имя веками наводило ужас и благоговение.   Мадара Учиха.   — Правильно, — прозвучал в ответ голос, и в нем заплясали искры торжествующей усмешки. — А теперь выныривай. Нам предстоит вернуть кое-что, что по праву должно принадлежать тебе. Вернее… нам. Когда это было? 

 

Она существовала на обочине собственной жизни, как призрак, не имеющий права на собственное пространство. Её мир сузился до размеров маленькой квартиры, где каждый уголок напоминал о прошлом, которое уже никогда не вернётся. В гостиной всё ещё висела занавеска, которую когда-то выбрала мама — с нежными цветочками, теперь выцветшими от времени. На кухонном столе лежала подставка под горячее, которую мама сшила сама, — её края уже истончились от частого использования.

 

Мама ушла из жизни тихо, как осенний лист, сорвавшийся с ветки. Сначала это были просто головные боли, потом диагноз, звучавший как приговор, и несколько месяцев борьбы, которая казалась вечностью. Девочка запомнила мамины руки — тёплые, нежные, с тонкими пальцами, которые могли успокоить любую боль. Она вспоминала, как мама читала ей сказки на ночь, поправляя одеяло, и шептала: «Всё будет хорошо, моя хорошая». Теперь эти слова звучали как жестокая насмешка. 

 

После похорон отец словно подменился. Сначала он пытался держаться — ходил на работу, готовил ужины, даже помогал с уроками. Но горе, как кислота, разъедало его изнутри. С каждым месяцем он всё больше погружался в пучину отчаяния, находя утешение на дне бутылки. Теперь по вечерам вместо запаха готовящегося ужина в квартире витал тяжёлый дух алкоголя. Девочка научилась определять его состояние по звуку ключа в замке — если дверь открывалась долго, со скрежетом, значит, вечер будет трудным.

 

Школа стала для неё местом тихого страдания. Одноклассники, словно стая голодных пираний, чуяли её уязвимость. Они не били её — их методы были более изощрёнными. Пролитый на учебник сок, «случайно» брошенный в урну рюкзак, шёпот за спиной, который прекращался, как только она оборачивалась. Учителя предпочитали не замечать происходящего — ей казалось, что они смотрят сквозь неё, словно она пустое место.

 

Иногда, возвращаясь домой, она замечала в подъезде соседских детей, играющих под присмотром мам. Они смеялись так беззаботно, так громко, что этот звук физически ранил её. Она спешила пройти мимо, сжимая ремень рюкзака так, что костяшки пальцев белели. В своей комнате она включала старый магнитофон — подарок мамы на последний день рождения — и слушала кассету с записью маминого голоса. Это был отрывок из сказки, которую мама читала ей, когда она болела. Голос был тихим, немного усталым, но таким родным...

 

По ночам её мучили кошмары. Она видела маму в больничной палате, слышала её тихое дыхание, чувствовала прохладу её руки. А потом просыпалась от грохота падающей мебели в соседней комнате — это отец в пьяном угаре не мог найти дорогу до кровати. Она лежала и смотрела в потолок, слушая, как за стеной раздаются бессвязные ругательства, и думала, что, возможно, маме повезло — она ушла из этого мира, полного боли и разочарований. 

  Как давно это было? И было ли это вообще?