Десять лет

Моя душа бродит отдельно от тела и обладает скверным нравом.       Десять лет. Десять грёбаных лет он молчал. И первым, что Варна услышала от него, оказалась молитва!       Выползая из-под обезглавленного перевётыша, охотница уже не чувствует смятения, пришедшего по первости. Обида и злоба, которые она считала давно минувшими, вернулись с новой силой, учуяв растревоженные раны.       Десять лет. Десять грёбаных лет спустя первым он всё ещё обращается к Богу, а не к ней. Словно не Варна когда-то умоляла сказать ей хоть слово, не она любила его настолько, что пожертвовала душой. И как могла она забыть, что даже тогда, будучи живым и испытывая к ней что-то отличное от ненависти, Дарий выбрал не её? Что уж говорить про теперь — после того, как она по глупости и в отчаянии обрекла его на жизнь упыря, не способного на чувства...       Но Варна зла. Дыхание непроизвольно стало глубже и чаще, жар растёкся по телу, словно Зверь подливал масло в огонь. Сама себе она напоминает ярчука, учуявшего ведьму (иронично, с учётом того, что силой Зверя из них двоих отравлена она, а не Дарий). Если все эти годы он мстил ей, то что же изменилось теперь? Позлить захотел? К Зверю отправиться вдруг испугался настолько, что снизошёл до слов?       Упырь вынимает её меч из трупа перевёртыша, вытирает об него и, перехватив за лезвие, протягивает охотнице рукоятью.       Решимость Варны высказать другу всё, что она о нём думает, тает при виде его кривой усмешки и пронзительного взгляда, затянутого поволокой смерти. Дарий смотрит так, будто точно знает, о чём она думает, знает, что она не права, но не собирается этого говорить. Хотя он и раньше бывало говорил так, словно знает каждый шорох в закутках её разума, сейчас Варне кажется, что он слышит её мысли по-настоящему.       Вместе с остатками злости охотница осознаёт, что в действительности совсем не хочет, чтобы Дарий слышал её мысли с того момента, как он заговорил. Точно так же, как уже не хочет говорить ему всего того, что думает о его поступках.       В голову Варны закрадывается мысль, что она несправедлива к Дарию. Он только что спас ей жизнь, а жить ей очень даже хочется. Да к тому же...       Охотница забирает меч из холодной руки мертвеца.       Десять лет. Десять грёбаный лет он мёртв, но продолжает существовать как упырь, привязанный к ней. Существующий-то за счёт чужой крови, не имеющий даже малейшего выбора.       Варна оглядывает трупы перевёртышей. Странно, что Новый Бог всё ещё отвечает им обоим...       — Душа у нас одна на двоих.       Варна непроизвольно вздрагивает и оборачивается к Дарию. Охотницу не отпускает чувство, что все эти слова ей чудятся от слишком долгой тишины. Не хочется признавать, но, может быть, она просто сходит с ума...       — ...Так что мы, можно сказать, одно целое... — Дарий на корточках вытирает косу о другого перевёртыша и хмыкает. Его улыбка больше похожа на оскал. — И, нет, ты не сходишь с ума. Уж об этом твоя душа знала бы. И я вместе с ней.       Он поднимается и с видимым неудовольствием обнаруживает, что одежда испачкана кровью.       От удивления Варна забыла, как говорить. Она открывает рот. Затем закрывает и ещё какое-то время слушает ворчание Дария по поводу стирки...       Десять лет. Десять грёбаных лет он вёл себя так, будто единственная его проблема — это она, а теперь жалуется на грязную одежду.       Способность двигаться и говорить возвращается к Варне с волной раздражения. Она в мгновение ока пересекает расстояние между ними и толкает повернувшегося к ней Дария. От неожиданности парень шатается и отступает. Прямо позади него некстати лежит злополучный перевёртыш, и парень запинается об него. Приземление немягкое, но Варна знает, что с упырём от этого ничего не станет. Его обиженный вид злит охотницу.       — Грязь — единственное, что тебя беспокоит?! — впиваясь в него гневным осуждающим взглядом, бросает Варна.       — Нет, — с самым честным видом отвечает Дарий, и бровь Варны приподнимается. — Ещё то, что мы остались без второй лошади, и ты снова всю дорогу будешь жаловаться, что я холодный.       Напарник склонил голову набок. Расслабленно сидящий на мёртвом перевёртыше, выглядящий так, словно абсолютно всё происходящее естественно и в порядке вещей. Говорящий. Разговаривающий с ней...       Усталость накрывает Варну с головой, как только первые эмоции утихают. Она вяло противится, но больше, чем спорить, хочет спать.       — Я не жаловалась, — раздражённо бросает она и направляется туда, где они оставили лошадь.       — Вслух да, но вот... — Дарий многозначительно замолкает. Варна слышит в его голосе ухмылку, и память услужливо подсовывает размытый образ более юного друга с дурашливой, чуть лукавой ухмылкой. Отец наш Небесный, дай мне сил, дай мне воли...       Шансов, что они вдвоём выстоят против стаи перевёртышей, были невелики. Если Дарию взбредёт в его дурную голову убиться именно сейчас, то рассвета им точно не видать. Если только у Зверя не припасено солнце, которым можно сжигать души... Пусть рука моя не знает промаха, пусть сердце не знает жалости.       Промах стоит дорого. Меч застревает в костях перевёртыша. Времени, которое необходимо, чтобы вернуть оружие, у охотницы нет. Другой перевёртыш набрасывается на неё. Она осталась без оружия. Сила Зверя помогает выживать, но долго ей везти не будет... Защити, Отец, от проклятий и ядов, от ведьминых взглядов...       Варна оступается и падает на землю. Оказывается меж корней дерева. Она знает, что это конец.       Но голос, который сперва кажется лишь эхом её воспоминаний, произносит молитву. Незнакомая боль давит изнутри, словно болит...       Серп отсекает голову перевёртыша.       Душа... ...от морока и порока, от слова дурного, от страха и боли, от слабости плоти.       Десять лет. Десять грёбаных лет она не слышала его голоса. И он не изменился ни капли.       Когда Варна открывает глаза, костёр ещё не прогорел до конца. Полная луна ярко светит в лицо охотницы, и она отворачивается.       На ветках ближайшего дерева сохнет одежда.       Они вернулись к наспех разбитому лагерю, и Варна только переоделась. Решив, что засохшая кровь, как и перевёртыши в лесу подождут до завтра, когда у неё будут силы с ними разбираться, она уснула. Значит, может быть только один вариант... Варна смотрит в ту сторону, где они привязали лошадь.       Дарий гладит животное по гриве. Его влажные волосы блестят в свете луны.       В затуманенной дрёмой голове Варны слабо ворочается мысль, что нужно будет поблагодарить парня за заботу...       — Не благодари, — его голос раздаётся тихо, доносимый ветром, который играюче щекотит щёку Варны её же волосами. — Я не хочу слышать завонявшуюся кровь до тех пор, пока ты не найдёшь время её выстирать.       Десять лет. Десять грёбаных лет он слышит её мысли.