ГЛАВА 2

                  Надежда       Все репетиции на время ремонта театра Павел решает перенести в небольшой актёрский класс своей школы, в которой раньше преподавал. Воздух в зале оказывается гораздо более густым и неподвижным, чем я помню, но по-прежнему пахнет старым паркетом вперемешку с древней пылью, взметнувшейся из-под ковра после очередного эмоционального пассажа режиссёра.       — Пойми, душа моя, — Добриянов вскидывает руку со смятыми страницами сценария вверх и упрямо трясёт перед своим лицом, пытаясь достучаться до моей актёрской жилки, — сцена — это не площадка для декламации, это настоящее кровавое поле битвы, где ты должна бороться с самой собой, переламывать, — свободной рукой он пытается жестикулировать так, чтобы я прочувствовала весь спектр его негодования, — перекраивать себя под персонажа, чтобы зритель верил тому, что ты показываешь, а не просто рассказываешь.       Несмотря на мою успешную учёбу в одной из лучших академий по актёрскому мастерству, я до сих пор с упоением выслушиваю любую критику от своего первого наставника и стараюсь впитывать каждое слово, как губка. Моё образование, может, и звучит круче, но опыта у Павла гораздо больше в этой сфере, так что у меня нет ни единого шанса воспротивиться его замечаниям. Я снова и снова проживаю один и тот же монолог, ловя отражение в огромном зеркале во всю стену. В один момент перед моим взором мелькает властная и холодная королева, готовая идти по головам, а через мгновение в зеркале оказывается образ испуганной девчонки, дрожащей от собственного бессилия. Где-то между этими масками, которые я успешно научилась менять на ходу без особого труда, теряюсь я сама, Надежда Преображенская, вернувшаяся в Питер после четырёх лет лондонского побега за мечтой.       Телефон, оставленный на старом потрёпанном кресле, вдруг начинает вибрировать, настойчиво прерывая шекспировский ритм. Ян. Уголки моих губ непроизвольно ползут вверх, когда я заглядываю в экран смартфона и вижу знакомое имя. Рейзен всегда был для меня как якорь, брошенный в бурное море моей прошлой жизни, ещё до переезда в Англию. Лучший друг, который никогда не спрашивал: «Зачем вернулась?», а просто по-настоящему радовался моему возвращению.       — Надь, привет, — торопливо бормочет он. — Вечером свободна? Может, поужинаем? — Его голос всё такой же тёплый и немного высокий в моменты смеха или радости.       — Как бы сказали британцы, I’m knackered, — с тяжёлым выдохом констатирую я, и мои губы тут же растягиваются в улыбке, когда в ответ слышу короткое, похожее на возмущение старой плохо слышащей бабушки: «Чего?», после чего спешу перевести: — Говорю, что я совершенно измотана. — Зачем-то повышаю голос, будто собеседник меня и правда не расслышал. —  Павел грозится приковать меня к радиатору, если я не добьюсь просветления в образе к завтрашнему дню, — устало провожу рукой по волосам, глядя на своё уставшее отражение. — Но я вырвусь, — тут же добавляю, не желая отказываться от заманчивой возможности проветриться, ведь всё, что я делаю с момента своего возвращения в Петербург — это репетирую, работаю и снова репетирую. — На пару часов. Соскучилась по нашей компании.       Нашей компании. Фраза вырывается сама собой, и я ловлю себя на мысли, что это не просто слова. В Лондоне были связи, амбиции, бесконечные вечеринки с алкоголем и такие же бесконечные, но ужасно поверхностные связи. После Тео я закрылась в себе, перестала доверять парням и стала чаще склоняться к коротким романам, которые ничего для меня не значили. Я училась не только актёрскому мастерству, но и искусству быть на виду, оставаясь невидимой. Мне пришлось отказаться от попыток завести нормальные отношения, пришлось перестать быть собой, скрываясь за оболочкой безразличия. Флирт стал формальностью, а улыбка — защитной реакцией. Не помню, когда в последний раз улыбалась кому-то искренне и открыто, без попытки скрыть свои настоящие эмоции. Здесь, в Питере, сквозь осеннюю пелену тёмных туч проступают контуры чего-то настоящего, чего-то такого, что я сама когда-то заботливо похоронила под слоем грима и амбиций, уезжая покорять чужой город. Так было легче. Так было нужно. Тогда переезд дался мне тяжелее, чем я представляла, сквозь яркую мишуру студенческой жизни в Лондоне проступало стойкое, грызущее изнутри одиночество. Прощаясь перед вылетом, я старалась отпустить все связи здесь и делала это абсолютно сознательно, чтобы ничего не тянуло назад. И вот я вернулась, и эти связи, казалось, ждали все эти годы своего часа на возрождение.       — Отлично! Я как раз с Максом буду, — бросает Ян, и в его голосе звучит лишь веселье.       Макс. Максим Тарасенко. Милый, немного неловкий, с красивыми карими глазами, которые слишком уж внимательно всегда смотрели на меня через стёкла очков. Я мысленно пожимаю плечами. Почему бы и нет?

***

      Ресторан выбирает Ян. Уютный, без пафоса, с приглушённым светом и запахом свежего хлеба. Рейзен обнимает меня так, словно мы расстались вчера. Максим же стоит всё это время чуть поодаль, сжав в руке телефон, и его улыбка выглядит напряжённой.       — Привет, молчаливый красавчик, — решаю разрядить обстановку и делаю уверенный шаг навстречу Тарасенко, пока мои губы расплываются в улыбке.       — Привет, — тихо бормочет он, бросая короткий взгляд в мою сторону, на что я лишь фыркаю.       — Ты чего такой кислый? — Не переставая улыбаться, настойчиво интересуюсь я. — Не согласен с моим определением? — Подмигиваю ему, пропуская вперёд за хостес, и нарочито грациозно снимаю пальто, чтобы окружающие смогли оценить и линию тонких плеч, и лёгкое платье, не подходящее для октябрьского вечера.       Максим моментально краснеет и устремляет взгляд на экран своего телефона, будто только что пришло чрезвычайно важное сообщение. Ян лишь качает головой, смеясь:       — Ну всё, Макс, ты пропал, — по-дружески хлопает Тарасенко по плечу и кривит губы в едва сдерживаемой лыбе. — С Надей всегда так. Она за пять минут любого сведёт с ума своей игрой, а потом будет искренне удивляться, почему к ней относятся, как душе компании.       — Это не игра, Ян, а жизненная позиция, — парирую я, устраиваясь за столом и будто случайно выбирая стул рядом с Максимом. — Загадочность — последнее прибежище честной женщины. А ты разве не знал?       — Это кто сказал? Шекспир? — В тоне голоса Рейзена слышится издёвка, но я не обращаю на неё внимания, потому что знаю, что это сказано с шуткой.       — Нет, моя покойная бабушка, — пожимаю плечами, выдерживая самый невозмутимый вид, и тянусь к меню на столе.       Ужин протекает легко и шумно, в основном благодаря мне и Яну. Мы вспоминаем старые приключения, после которых нас частенько наказывали, а также общих знакомых, далеко не всегда приятных людей, что мы осознали только по прошествии лет. Максим весь вечер помалкивает и редко вливается в разговор, но я невольно замечаю его взгляд на себе.       — Так что с твоим каналом, Макс? Правда, что теперь ты наша надежда российского видеоблогинга? — Подпираю подбородок ладонью и гляжу на Тарасенко с нескрываемым интересом.       Он тут же оживляется, смущённо улыбается уголком губ и поправляет выбившиеся пряди каштановых волос.       — Громко сказано… Просто делаю, что и делал раньше, — неопределённо пожимает плечами. — Как раз новый проект планирую запустить. Разбор различных фактов, трагических ситуаций или мистификаций. Не так масштабно, как у Утопии, но, думаю, научпоп комьюнити зайдёт.       — Звучит интересно, — подношу бокал к губам и делаю небольшой глоток вина, не прерывая зрительного контакта. — Мне всегда нравилось, как ты снимаешь. В твоих работах есть, — беру небольшую паузу для обдумывания подходящего слова. — Созерцательность. Редкое качество в наше время клипового мышления.       Я говорю это абсолютно искренне, но моментально ловлю себя на том, что произнесла фразу с такой проникновенной интонацией, будто это реплика из очередной пьесы. Максим замирает с бокалом в руке, его взгляд становится более глубоким и изучающим.       — Спасибо, — бормочет он. — А у тебя, — Тарасенко прокашливается в кулак, а затем продолжает: — Как продвигается блог? Вроде про книги и театр? Я пару видео посмотрел, ты там очень убедительна.       — А ты сомневался? — Склоняю голову набок и осторожно играю с ободком почти пустого бокала из-под вина. — Я ведь всегда в образе и отлично играю. Другое дело, что сама порой не знаю, какая из этих версий в данный момент настоящая.       Как всегда улыбаюсь сдержанно и очаровательно, но внутри что-то ёкает. Это не просто красивая фраза. После Теодора… Моего Тео, который сначала боготворил меня на сцене, пел оды любви и рассказывал, как мы вместе добьёмся высот в актёрстве, а затем с холодной жестокостью разбил вдребезги мою веру в себя за кулисами, я и правда запуталась. Где заканчивается спектакль и начинается настоящая жизнь? Быть Надеждой Преображенской — лёгкой, блестящей, неуязвимой — было проще, чем признаться самой себе, как сильно я боюсь новой боли. Все мои короткие романы в Лондоне были лишь пустыми эпизодами, ролями для двоих, где только я контролировала финал.       Максим смотрит на меня так, будто пытается разгадать шифр. Вероятно, он и вовсе не понимает, шучу я или говорю нечто очень важное. И я, к собственному удивлению, на секунду сама теряюсь. А что из этого правда?       После ужина Ян, будучи слегка навеселе, предлагает прогуляться.       — Воздухом свежим подышать надо, ребят, — его язык явно не настроен на сложные слова, где больше двух слогов, из-за чего я невольно хихикаю в ладошку.       На улице уже во всю веет влажной прохладой, смешанной с ароматом жареных каштанов. Небо над Питером снова становится тяжёлым, свинцовым, но дождя пока не предвещает. Мы с ребятами идём по мостовой, и я вдруг впервые настолько остро чувствую, как сильно соскучилась по этой неспешной, спокойной ауре. Лондон был другим: более чопорным и сдержанным. Здесь же в воздухе витает какая-то щемящая, понятная только петербуржцам грусть.       Внезапно из кармана Яна доносится песня какой-то корейской группы, Рейзен смотрит в экран, извиняется и отходит в сторону с таким выражением лица, будто на том конце провода решается вопрос всей его жизни. Мы с Максом лишь приостанавливаем шаг и молчаливо осматриваем окрестности Петербурга, в этот момент я отчётливее ощущаю неловкую паузу, когда один из главных винтиков нашего диалога оторвался. Ян возвращается через минуту с озадаченным видом, и я невольно отзеркаливаю его эмоцию, чуть приоткрыв рот в ожидании новостей.       — Ребят, простите, мне срочно надо бежать. Там одно… — Он запинается, будто пытается на ходу придумать оправдание, — дело. Неотложное, — поспешно добавляет Рейзен.       Он коротко похлопывает Максима по плечу, а мне с каким-то хитрым многозначительным видом подмигивает, после чего второпях скрывается в переулке, оставив нас с Тарасенко вдвоём. Неловкость, исходящая от Макса, становится почти осязаемой, в то время как я, наоборот, чувствую себя совершенно спокойно, лишь изредка бросаю взгляд на его перетаптывание с ноги на ногу или отведение взгляда в сторону, словно меня рядом нет. Молчание никогда не было для меня врагом, скорее союзником. Именно в тишине, находясь рядом с человеком, понимаешь по-настоящему, насколько тебе комфортно рядом с ним, и умеет ли собеседник без цели закрыть пустоту неуместными шутками, просто быть.       — Ну что, продолжим прогулку? — Лёгким тоном предлагаю я, кутаясь в лёгкий шарфик. — Или ты уже замёрз?       — Нет-нет, всё в порядке, — поспешно отвечает Тарасенко, и мы продолжаем идти вдоль набережной медленным прогулочным шагом.       Через минуту или две появляется желание продолжить ненавязчивую беседу и разузнать побольше друг о друге после такого долгого простоя в общении. Максим осторожно расспрашивает о спектакле, а я — о его новом проекте. И вот, в середине своего рассказа о поисках нужных локаций, он вдруг сбивается и неуверенно произносит:       — Ну и вот уже где-то месяц не могу найти актрису на одну из ролей. Не главную, но важную для сюжета. Всё как-то не срастается… — Тарасенко смотрит на меня, и в его глазах мелькает какая-то странная смесь надежды и страха. — Ладно, это всё ерунда, забудь, — он тут же отмахивается, будто обжёгся и отводит растерянный взгляд куда-то вперёд. — Ты сейчас готовишься к спектаклю, у тебя репетиции. Я не должен тебя грузить своими проблемами.       Я останавливаюсь посреди дороги и поворачиваюсь к собеседнику. В свете фонаря его лицо кажется особенно смущённым и милым.       — Максим, всё в порядке, — произношу мягко. — Я буду даже рада вырваться на несколько съёмочных дней из театрального замкнутого круга. Паша, думаю, не будет против. А если и будет, то скажу, что для опыта полезно. Так что… — Делаю небольшой шаг навстречу и аккуратно провожу ладонью по плечу Макса, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы. — Я буду рада помочь другу.       Слово повисает в воздухе. Друг. Я проговариваю это так естественно и без задней мысли, словно мы и правда давние друзья, но через секунду вдруг осознаю, что это, пожалуй, первый раз, когда я вслух обозначаю наши отношения именно так. Раньше он был просто Макс, знакомый и друг Яна.       В выражении лица Тарасенко что-то меняется. Что-то сложное и болезненное. Была ли это тень разочарования или, наоборот, радость? Я не успеваю прочесть, потому что он тут же опускает взгляд и коротко кивает.       — Спасибо, — бормочет Максим тише. — Это… Это очень круто с твоей стороны.       Я предпочитаю не копаться в его реакции, просто наслаждаясь на не совсем трезвую голову хорошим вечером. Да и мне, признаться честно, вполне комфортно в новой роли. Роли друга, который помогает другу. Это просто, понятно и безопасно.       — Ладно, я, наверное, пойду, — произношу я, когда мы уже подходим к моему дому. — Завтра рано утром репетиция, нужно ещё успеть повторить реплики.       — Я тебя провожу до подъезда, — без раздумий предлагает Макс, и в его голосе не слышится вопроса, лишь утверждение.       — Хорошо, — соглашаюсь я, плотнее кутаясь в пальто из-за хлынувшего холодного потока ветра с запахом сырости и предстоящего дождя.       Оставшуюся часть пути мы преодолеваем молча, лишь стук каблуков моих ботинок эхом отдаётся в ночной тишине спального района. Тарасенко терпеливо стоит рядом, пока я роюсь в сумочке в поисках ключей и наконец открываю дверь.       — Спасибо за вечер, — улыбаюсь одними лишь уголками губ. — И за предложение по съёмкам. Правда, считай, что я в деле, — ободряюще подмигиваю и растягиваю губы в широкой улыбке.       — Спасибо тебе, — Максим ответно улыбается, и я замечаю, что его улыбка наконец становится более естественной и живой, а не такой скованной, как в начале вечера. — Спокойной ночи, Надя.       — Спокойной, Максим.       Дверь в подъезд закрывается, отгородив нас друг от друга. Я не спеша перебираю ногами, проходя дальше, нажимаю кнопку вызова лифта и после короткого звука старого механизма прохожу внутрь, почти сразу же прислоняясь спиной к холодной стене. Веки медленно закрываются, погружая в размышления. В голове крутятся обрывки фраз, образы с прошедшего вечера и лицо Максима в момент, когда я назвала его другом. Что-то перещёлкнуло. Что-то определённо точно изменилось в нём. Я ещё не знаю, что именно, но внутренне чувствую подкатывающий ком тревоги. Мой привычный, отрепетированный до автоматизма сценарий дал небольшую, но очень интересную трещину.