Эскапизм

Я не здесь

Я не здесь

Я был счастлив там, где никогда не буду

Я был счастлив там, я бежал оттуда

(«ESCAPISM» The Retuses)

Ей точно хуже, чем ему. Сережа смотрит вперед, смотрит в глаза матери. Он делает шаг ей на встречу, на ступеньку, наступает тяжело. Скорбный голос, нечеловеческий, не ее. Всхлипы из-за стенки. Ругань. Крики, только мужские. Она перед ним, говорит не сама, пока там, слева, справа, везде, где он не может видеть, точно плачет она же. Еще шаг, один, другой. Колени не гнутся. То, что от нее осталось, помогает встать на табурет, поднимает за руки, как маленького. Приобнимает, прижимает к себе на секунду холодными руками, шеи касается морозное дыхание. Пока Сережа стынет, она тянет петлю, чтобы все точно закончилось быстро. Веревка ломает шею. Хруст. Темно. Шея горит, в груди тихо. Он не жив, но почему-то начинает снова что-то видеть. — Поедем в… Он не слышит куда, не узнает местность из маленького тонированного окошка, но знает, куда. Откуда-то берется идея, что ему все же разрешили. Что они с мамой едут вдвоем, вместе, пару дней в машине, хотя она и водить не умеет. В багажнике даже уютно. Дверь открывается, неожиданно быстро приехали. Он на полпути в озеро. Тоже неожиданно. Очень холодно. Это не юг. Это мужские руки обхватывают его поперек туловища. Воздух пузырьками выходит изо рта без борьбы, а Сережа камнем летит на илистое дно. Не жив. — Сахару насыпать? — интересуется мама, точно у него, прежде чем всыпать три ложки, не дожидаясь ответа. Но почему-то продолжает видеть и слышать. Возможно, это иллюзия. Горячая кружка не обжигает, по крайней мере не сразу. Он не тут. Чай не тут. Мама уже испарилась. Он один в полутьме кухни, на самом рассвете, шторы еще задернуты. Проснулся, очнулся с горем пополам, уверенный, что это сон, что только что все было реальным, уже нашедший комфорт на мягком дне, устланном илом. Хорошо. Там было хорошо. Все звуки приглушенные. Что-то заставляет встать. Чай остается на столе, нетронутый. Он ложится спать, хотя только что проснулся. Падает в кровать, забыв снять очки. Дни сливаются в одну общую сероватую массу, так, что грани стираются, где начинается, где заканчивается день — неясно. Спать приятно, несмотря на то, что это не имеет смысла, его наказывают без боли, бесконечно погружают в иглы, давят, душат, а ему нравится. Потому что в конце концов наступает облегчение. Хоть на секунду он может выдохнуть, когда пройдет дрожь, когда сердце станет биться так медленно, что почти остановится. — В школе устает, оставь его, — оправдывает мама за дверью, все еще сама не своя, но уже чуть более собранная. Отца и это не устраивает, и он кричит, зачем-то кричит и очень много, так, что Сережу злость берет, что кулаки чешутся побить стены. Но будет слышно. Поэтому он цепляется за подушку с такой силой, что рука начинает трястись от напряжения. Устает, да, устает, потому что выдохнуть не дают, потому что экзамены в следующем году, нельзя расслабляться, потому что нет в мире ничего важнее, чем результат, ой, извините, чем довольная мама. Дверь открывается, Сережа делает вид, что спит, но рука не расслабляется. Вцепилась намертво. — Ужин готов, — чеканит отец сухо, Сережа видит его лицо, видит, как пальцы выпускают дверную ручку, даже если на самом деле очки съехали, слова доносятся как из-под толщи воды. Сереже везет, что он и так знает, что дальше услышит. — Я бы хотел тебя видеть. Не расстраивай мать. Сережа поднимается как-то сам, хотя нервы кричат, на периферии все мерцает. Рука все же выпускает подушку, но только чтобы потянуться к шее, чтобы взяться уже за нее. Отец ничего в этом не видит, потому что он решето, в котором задерживается только ему претящее — не всегда что-то очевидное, иными словами. Он чувствует, как сердце дрожит на месте, а вены на лбу, за челкой, пульсируют. Отец внимания не обращает. Как был, в том же, в чем спал, Сережа садится за стол, пытаясь сдержать как-то нахлынувшую злость, пытаясь не смотреть вперед, не эмоционировать, не жалеть. — Что вы проходили на прошлой неделе? — спрашивает отец, как обычно спрашивал всегда за ужином, в том или ином виде. Он злился — спрашивал, на работе проблемы — спрашивал, счастлив — спрашивал, будто каждый раз ждал, что хоть сын не разочарует. И этим совсем, к слову, не помогает. — Интегралы, — отвечает Сережа, опуская вилку, на которую уже был нанизан салат по какой-то причине. Аппетита стало как-то еще меньше, совсем ниже плинтуса, стоило лицом к лицу столкнуться с разваренной картошкой и дурно пахнущим соусом. Она старается. Старается, пока ее вторая половинка, выбор всей жизни чуть ли не прижимает ее лицом к столу за то, что она скорбит. — А подробнее? — требует отец, засовывая в рот картошку, еще горящую, дымящуюся. Воздух густеет, наполняется духом тревожного ожидания. Все на взводе, а деться некуда — две пары глаз смотрят пристально и никуда не денутся, покуда Сережа жив. Покуда… — Писали контрольную. Я сдал. Ребята из класса не сдали. Они будут переписывать на следующем уроке, пока я начну следующую тему, — докладывает Сережа, зная, что это все отец уже слышал, что сейчас просто требует формы, хочет послушать. Все-таки над Анастасией Владимировной издеваться не так весело. Сережа вдыхает, выдыхает. Неправ. Темно просто. Когда отец кивает, Сережа спешит проглотить картошку, обжигая небо, горло, язык. Неважно. Лишь бы быстрее. Он следит за тем, чтобы не было видно, как он торопится, но расправляется еще до того, как за зубами вскочат волдыри. Он загружает посудомойку. — Спасибо за еду, — говорит он, уже не стараясь не звучать уныло, проходит мимо, идет к себе в комнату. Мама скорбно молчит, даже не прикоснувшись к еде. Его догоняет голос отца: — Нам нужно будет поговорить. Сережа закрывает за собой дверь и сразу, не думая, снимает очки и прижимает ладони к глазам, мычит до того, что зубы начинают вибрировать. «Со стенкой поговори, урод», — хочется прокричать, хотя бы прошептать, но голоса нет. Мнения нет, ничего нет. Он ложится на пол, зная, как это рискованно, все равно. В нем нет ума, нет осторожности, есть только тупая разгоряченность, приковывающая сейчас к ковру. Сгоревший уголь дымит и тлеет, остывая под пристальным взглядом стен и окон. Один.