Непогода, которая сближает.

      Монотонный стук капель нарушил покой деревни.       Дождь хлынул неожиданно, поставив крест на всех их планах. Утром они должны были идти ловить кузнечиков, чтобы подкинуть их в рюкзак зазнавшемуся соседскому мальчику, но уже на рассвете вместо облаков небо испещрили никелевые тучи.       Сидевший у окна Джорди громко и скучающе вздохнул, взирая на не меняющийся вид серого двора так, будто от того, сколько он так просидит, зависело и то, как скоро пройдёт дождь. Он подпер рукой щеку, от скуки принявшись считать падающие с неба водянистые бисеринки, но, сбившись в седьмой раз, наконец-то сдался и раздражённо отмахнулся от этого бездарного занятия. Кто-то любил дождь, сидя у себя дома, глядя на непогоду через оконное стекло, но Джорди и в этом случае относился к нему со скептицизмом.       Позади раздался шорох возни, смешанный с недовольным, но тихим кошачьим урчанием.       Что-то подсказывало ему, что это не к добру.       — Три… два… один… — шепнул он себе под нос, уныло оглядывая хризолитовый горизонт.       — Джорди-и-и-и, — пронеслось по комнате с первым надрывным всхлипом.       Джорди издал ещё один вздох.       На этот раз не скучающий, а вполне себе страдальческий.       — Что такое, шкет? — безучастно спросил он, догадываясь, что Каз сейчас же ляпнет какую-нибудь ерунду.       — Я хотел, чтобы Лютик посидел со мной, пока я читаю нам книгу, а он постоянно убегает, — пожаловался младший брат, шмыгнув носом от обиды.       Джорди был прав. Каз ляпнул ерунду.       «Гезен, за что…», — мысленно обратился он к господу богу, хотя и был совершенно не религиозен.       Соседи и папа зря считали его брата ангельским и жизнерадостным ребёнком (помнится, даже господин Бруйн, не зная, что они стояли неподалёку, сказал, что он с большой симпатией относился и к Казу, и к Лютику, и даже к их питомцу Джорди, хотя последний вот вёл себя порой совсем невыносимо). Конечно, им выгодно так думать: это же не они проводили почти весь день с ним! Не им приходилось потакать всем его капризам и не им приходилось шлёпать стол и приговаривать «ты зачем Каза ударил?», когда его брат случайно ударялся о столешницу коленом. Иначе это исчадие ада орало так, как будто ему ногу оторвало.       Ради всех Святых и их ослов, когда Каз начнёт встречаться с девушкой, — или с парнем, кто этого мальчишку знал? — он обязательно расскажет ей/ему все до смешного нелепые истории из его детства.       — Джорди, — снова прохныкал младший.       — Не мешай, — попытался абстрагироваться он от лепета брата. — Я стараюсь думать.       — Так ведь думать не сложно.       Джорди повернулся, силясь одним красноречивым выражением лица показать Казу, что он думал о нём и его порой чересчур длинном языке.       — Мне скучно, — посетовал он, неправильно трактовав действия брата. — Лютик ещё и убежал.       — Лютик дурак, — проворчал Джорди, плюхнувшись щекой на деревянный подоконник и посмотрев на дождь так, будто именно он и виноват во всех их бедах. Хотя почему «будто»? — Но мне тоже скучно, а папа ещё и ушёл работать на поле. Вот была бы у нас собака вместо кота…       Но через секунду Джорди отверг эту мысль, оставив пылиться в архивах остальных идей. Ему вполне хватало Каза, куда им ещё собаку заводить?       А вот виновник его раздумий в это время проводил рукавом по взмокшим глазам, вытирая остатки насилу заметных слёз, и откладывал разноцветную книжку в сторону. Джорди порой не для своих юных лет глубоко задумывался над тем, что отец растил его в чересчур тепличных условиях: в возрасте младшего брата он вёл себя куда взрослее, потому ни за что бы не стал лить слёзы из-за того, что их кот не захотел сидеть с ним во время чтения сказки.       «Что из него вырастет?» — обречённо размышлял Джорди.       Однажды он поделился тревогами с отцом. Лукас, однако, только добродушно усмехнулся, потрепал его по тёмно-кедровым лохмам и заверил, что Каз пока маленький, а как станет старше, то, быть может, научится смотреть на мир иным, более серьёзным взглядом.       Научится или нет — узнает это Джорди не скоро.       На данный момент Каз был занят тем, что сидел на кровати и разглядывал свои носки так, точно на свете ничего более драматичного не существовало.       — Чего грустный, малявка? Всё ещё из-за кота? — наигранно важно обратился к нему Джорди.       — Я не малявка, — насупился Каз, по-детски надув щёки. — Просто у меня… не получается.       — Что именно? — хмыкнул старший брат.       — Сидеть и ничего не делать, — Каз сжал губы и сделал резкий жест рукой, словно вещал трагическую речь со сцены, — а вот ты почему-то такой спокойный. Стоишь и смотришь на дождь весь день, а ведь скоро уже спать ложиться.       Братец, конечно, утрировал, говоря про «весь день», но за разглядыванием того, как холодные струи воды стекали вниз, к земле, Джорди и правда проводил подозрительно много времени. Дождь действовал на его сознание гипнотично, дурманил разум, повергал в сон с открытыми глазами, и пусть скука всё так же въедалась в него, с происходящим Джорди ничего не мог поделать.       — Мы должны были ловить кузнечиков… — мрачно вспомнил Каз.       — Мм… судя по лужам, кузнечики давно утонули, — намеренно внимательно оглянув округу, деловито резюмировал Джорди.       Каз помрачнел сильнее прежнего.       — Джорди, — твёрже обратился он к старшему брату, и Джорди даже заинтересованно посмотрел на него, удивившись той стали в его детском голоске. — Я кажется понял, почему все вещи падают вниз.       — Вот как, — нахмурив брови, выдал тот. — Ну-ка, мудрец, посвяти меня в свои мысли.       — Это же логично, — угрюмо заявил Каз, как если бы удивился, что брат не додумался до того же, что и он. — Падать вверх было бы неудобно, поэтому они предпочитают падать вниз. Вот представь, если бы тарелка с тем противным супом, который папа готовит, падала не на пол, а на потолок.       Джорди замер, пытаясь переварить услышанное и найти связывающее звено в лепете этой шестилетки.       — И-и-и? — протянул он, подталкивая брата озвучить ту самую главную мысль.       — Что «и»? — вспыхнул Каз, видимо, посчитав, что собеседник уже давно должен был догадаться обо всём сам. — Всё ведь понятно! Если бы вещи падали вверх, всё бы давно развалилось. Мы бы не смогли ходить, потому что земля под ногами. Нас бы просто унесло в космос и людям пришлось привязывать себя верёвками к остальным планетам, чтобы нас не унесло в другие миры. А если бы земля была сверху, мы бы падали в воздух. Мы бы стали как птицы, понимаешь? А птицы не могут носить рюкзаки, потому что тогда они бы летали, а рюкзаки тянуло в другую сторону. А нам с тобой рюкзаки важны, правда ведь?       — …       — Так что всё ясно, — заключил Каз с таким видом, будто ничего гениальнее брат никогда уже не услышит. — Всё вокруг, и даже дождь, падает вниз, а не вверх, потому что им так удобнее. Вот если бы они падали вверх, было бы неудобно и странно.       «Мой мозг…», — с долей трагизма озвучил в уме Джорди.       Но всё равно кивнул, хоть и неуверенно, якобы соглашаясь и заставляя себя свыкнуться, что у Каза как минимум четыре раза в неделю приходили такие «великие» мысли.       — Ага, да… круто, — с ленивым согласием отрезал он, отвернувшись к своей чашке с остывшим чаем. — Молодец, маленький гений. Не забудь, когда станешь взрослым, на научной конференции это нашим физикам и астрономам рассказать.       — Так ты не знал?! — спохватился Каз, но в его возгласе отчётливо послышалась нотка счастливого неверия.       — Э, нет. Конечно, нет. Куда мне там, — саркастично выдал Джорди, переведя унылый взор обратно к виду на омытый дождевой водой двор.       Преисполненный эйфории, что узнал нечто настолько важное, о чём старший брат и не догадывался, Каз что-то радостно заверещал и понёсся из комнаты по коридору. Джорди же, не повернувшись, не изменившись в лице, покачал головой и пробормотал себе под нос что-то сродни «ну малявка…», после чего поднёс к губам заветную чашку.       Но только он сделал первый глоток, как Каз вернулся, встал у порога в эпичную позу, ткнул пальцем в его сторону и гордо выпалил:       — Я сила, ты могила!       Джорди подавился чаем и совершенно не тихо сплюнул его на подоконник, пока вовсю хохочущий Каз убегал обратно.

* * *

      Дождь прекратился ближе к ночи, когда папа загнал их по кроватям. На смену ему пришла иная напасть, совсем другая, более серьёзная.       Шестилетний Каз спал не чутко, но всё равно мгновенно вздрогнул и вперился во мглу широко раскрытыми глазами, как только за стенами дома нещадно загрохотал гром. Потом ещё раз, громче прежнего, впившись невидимыми скрученными ручищами в испуганное детское сердце, запустив в него отныне не зачатки страха, а полноценный ужас.       Каз задрожал, поёжившись, свернувшись в напуганный комочек в центре постели. Он всегда боялся грозы, всегда вздрагивал, стоило бесцветному серпантину рассечь небо и поглотить девственной белизной округу. Всегда пугался, когда нетронутую тишину сотрясало природным взрывом, окутывало, погружая покой в невиданный до этого хаос. Боялись ли его ровесники так же, как и он — вопрос на миллион, если не больше, потому что в такие моменты чувствовал себя Каз маленьким и глупым. Будто кто-то устало хрипел в затылок: «парень, ну ты же уже слишком взрослый, чтобы таких мелочей пугаться».       И всё-таки, не выдержав, Каз укутался в одеяло и соскользнул с кровати на пол, чтобы следом поплестись к сопевшему на другой стороне комнаты брату.       — Джорди… — шепнул он, дёрнувшись, когда за окном пронёсся новый раскат, не такой громкий, как предыдущие, но походивший на затишье перед целой бурей.       Старший брат нахмурился во сне и поворочался, натягивая на себя одеяло.       И тогда Каз не выдержал.       — Джорди! — выпалил он, панибратски ткнув его в плечо.       — Твою ж… — едва ли не брякнул Джорди, но вовремя прикусил язык, вспомнив, как ему уже раз досталось от папы за брань. Он приоткрыл сонные глаза, пытаясь сфокусировать зрение, и Каз слегка замялся под куполом его недовольного взгляда. — Ну, и? Чего застыл?       Не проронив ничего, Каз приподнял руку и ткнул пальцем в окно. В тот же миг на улице загрохотало, что стало лучшим ответом из всех возможных.       Джорди, медленно переводя взор с окна на брата, цокнул.       — Итак… — протянул он, точно готовясь к чему-то. — Кто-то говорил сегодня, что он сила.       — Да? — удивился Каз. — Кто?       — Ах, то есть не ты?       Немного потерявшись в мыслях, Каз растерянно поднял глаза на Джорди. Последний, в свою очередь, самодовольно скомкал краешек рта в полуулыбке и склонил набок голову.       — Ну… я же это… хотел сказать, что я могу… — начал Каз, но заметив, как брат насмешливо изогнул бровь, сдался: — Ладно, ты сила! Доволен?       — То-то же. Моя ты умничка. Или могила, как тебя больше устраивает, — приторно умилённо заулюлюкал Джорди, ласково взъерошив его чёрные волосинки. — Давай, закутывайся в одеяло, и будет тебе счастье. Я с грозой мирюсь уже давно, и тебе нужно. Скоро семь лет, а ты со мной в одной кровати спишь.       Терять время Каз не стал. Укутавшись в плед, он быстро плюхнулся на кровать Джорди и забился на простынях, как потерянный и озябший птенчик, попавший под дождь.       В тотчас же мироздание пронзило очередной вспышкой, и знакомый грохот, казалось, прозвучал вовсе не за сводами их домика, а внутри, в их комнате. Испугавшись, Каз ахнул, едва не вскрикнул, и молниеносно прижался к боку Джорди, вздрогнувшего скорее от его неожиданного рывка, чем от грозы.       Он съёжился, чувствуя исполинскую обиду на весь мир.       «Наверное, Джорди меня сейчас обзывает трусом», — с горечью подумал Каз.       Наверняка старший брат вот-вот озвучит эту мысль вслух. Посмеётся, как будто обыкновенную шутку шутил, назовёт самым настоящим трусишкой. Джорди-то грозы не боялся и всегда засыпал под неё подобно медведю во время зимней спячки, в отличие от Каза. Джорди, казалось, совсем ничего не боялся (ну разве что кроме папиного тапка, который в него иногда запускали).       Издав задумчивое «мм», старший неторопливо обвил руками его плечи, прижал чуть ближе к себе. Подбородок брата улёгся Казу на макушку, прямо на беспросветно-чёрные волны.       — Знаешь, — вдруг начал Джорди, пока он поглощал тепло их прижавшихся тел, — когда я был младше… ещё когда тебя не было… я тоже боялся грозы.       Искренне удивившись, Каз поднял глаза, поначалу решив, что ему послышалось. В голове всё не укладывалось. Джорди когда-то боялся грозы? Его брат, который так бы и спал мирным сном под её звонкий аккомпанемент, не окажись он разбужен? Он тоже вскрикивал и кутался в одеяло, услышав гам царствующей в деревне непогоды?       — Правда? — завороженно шепнул Каз.       — Правда, — согласно ответил Джорди, утешительно проведя пальцами по его плечу. — Я тогда шёл к маме. Она научила меня не бояться. Давай и я тебя научу. Смотри.       И тогда, ухватившись за край пледа, он без предупреждений тряхнул им и укрыл их обоих с головой. Каз охнул, встретивший с чахлым мраком, но кое-как разобрал очертания Джорди в этой черноте.       — Вот. Она тоже так делала, — донёсся до него голос брата. — Мама говорила, что гром — это просто звук. Как хлопок двери или кукареканье петуха, просто очень громкий. Он до тебя не достанет. Он там, а ты здесь, внутри. Понимаешь? Хотя чего я спрашиваю… — и он мягко щёлкнул его по носу, побудив Каза фыркнуть. — Ты же сегодня понял, почему всё падает вниз, а не вверх. Это ты тем более поймёшь.       Каз кивнул. Слабо, медленно, неуверенно.       Его едва это успокоило. Ощущение дурацкое, будто он на пороховой бочке, и лишь Гезену известно, когда их разнесёт в щепки. Просто теперь они в укрытии, которое им вряд ли чем-то поможет.       — Ещё она говорила, что когда идёт гроза, это значит, что небо говорит само с собой, — продолжал предаваться воспоминаниям Джорди, и Каз затаил дыхание, жадно вслушиваясь в его россказни. — Гром — это как спор, а молния больше как напоминание о чём-то важном, что гром мог забыть.       — Небо… говорит? — недоверчиво уточнил младший, прижавшись щекой к прохладной подушке.       — Конечно. Всё в этом мире может говорить. Даже у воды есть голос, но ты его не всегда можешь услышать, — весело заверил Джорди, словно иначе быть и не могло. — Про гром и молнию… мы в сравнении с ними мелкие, вот нам и страшно. Мама говорила: «небо же большое, вот оно и не может всё держать в себе». Но оно совсем не злое, оно нас даже не замечает. Мы маленькие перед чем-то очень большим, поэтому не стыдно бояться.       Каз слушал, боясь нарушить речь брата малейшим выдохом.       Как он говорил — будто и правда вырос! Детскую колкость заменили воспоминания, обидные шутки — мудрость, переданная старшим поколением. В какой-то момент Каз едва узнавал его.       — Но мама сказала, что если страшно, то можно быть маленьким с кем-то ещё, чтобы это больше так не пугало. Поэтому мы были маленькими вдвоём, — и, усмехнувшись, добавил: — А потом и втроём.       — Втроём? Папа тоже боялся с вами?       — Нет, — тем же тоном возразил Джорди. — Я узнал в одну такую ночь, что однажды стану старшим братом. С тех пор мы с мамой говорили, что нас трое.       Каз всё смотрел на него, ещё не говоря ничего, раздумывая над всей этой повестью.       Пока с него не сорвалось:       — Я не помню маму.       И услышал, как Джорди тихо выдохнул над его макушкой.       — Её отправили на лечение почти сразу, как ты родился. Я тоже подзабыл, как она выглядела, — последнее он произнёс уже не с горечью, а с истинным разочарованием, что он мог забыть о чём-то подобном.       Меланхолия рассказа утонула, едва возродившись на устах старшего брата. Небеса снова разразились ожесточенным говором. Гром жарко поспорил о чём-то, что было неведомо трусливым мелким людишкам, а молния забилась белой змеёй, пытающейся о чём-то напомнить своему оппоненту.       Каз вздрогнул и сильнее прижался к Джорди.       Нет, он не перестал бояться, он так и не одолел свой страх. Возможно, он безнадёжен в этом плане, и потому будет вынужден влачить эту напасть до конца своих дней.       — Д-джорди, — проблеял мальчонка, стараясь унять дрожь, — я всё равно боюсь.       — Сейчас и я боюсь… — замогильным голосом сознался старший, прежде чем дополнить через пару секунд молчаливой интриги: — разбудить папу. Потому что тогда он придёт и разгонит нас по кроватям, и тогда прощай нормальный сон: если гром я ещё проспать могу, то твои пугливые стенания вряд ли.       На краткое мгновение Каз и позабыл о том, что произошло, почему он дрожал, и позволил себе прыснуть со смеху.       И всё-таки с братом было спокойнее. С братом было не так страшно, с ним гроза теряла часть той мощи, которая отравляла детский разум страхом.       — Так теперь мы вдвоём? — вполголоса поинтересовался Каз, как если бы ответ, который ему дадут, был военной тайной.       Джорди издал смешок, одной рукой зарывшись в волны на его затылке.       — Да, — так же тихо произнёс он, глядя на округу сквозь темень укрывшего их одеяла. — Теперь мы вдвоём. И этого достаточно.