Часть 1

*** Эннону казалось, что его мир рухнул — разбился, как старое зеркало, и теперь острые и мелкие осколки вонзались прямо в его душу. Он едва мог вдохнуть гадкий дым от горящей церкви, с ужасом понимая, что его господин остался внутри. Его словно бы парализовало, пока он наблюдал за тем, как его мир, его всё, горит у него на глазах. Языки пламени так яростно и быстро сметали всё на своем пути под музыку органа, доносившуюся откуда-то глубоко изнутри горящей церкви, что Эннон не мог дышать. Опуститься на одно колено и поклониться этому акту самопожертвования своего господина, которого он не мог понять сейчас, но который разрывал его сердце и душу в клочья, казалось просто жизненно необходимым — отдать свою честь и дань происходящему, когда самому мужчине казалось, что он горит вместе со своим господином, хотя это было не так. Эннону сложно это понять: для него всё это произошло слишком быстро. Он оставался с эльхами, никого не впускал в церковь, как ему и было приказано, а в миг, когда Жельф и Рунбора покинули здание и раздалась музыка органа, оно вспыхнуло. Эннон не успел сделать ничего, за что не мог себя не корить. Он видел, как под музыку органа над крышей церкви освобождаются души погибших здесь, и это зрелище, наряду с горящим в нескольких метрах зданием и осознанием того, что Лоргон остался внутри, было невыносимым для него. Конечно, Эннон видел вещи куда хуже того, что открылось его взору: он сам лишал жизни людей и других существ — по приказу господ или же для собственной самообороны, это не так важно; он уже был наблюдателем в нескольких карательных обрядах, и всё же это зрелище выбивалось из всего того, что он знал, в первую очередь — из-за осознания, что Лоргон горел внутри церкви живьем. Эннон глубоко дышал, стараясь прийти хоть немного в себя или хотя бы оставаться в сознании. Разум абсолютно помутился, гарь забивала нос и легкие, вмиг навалившаяся слабость мешала здраво мыслить, как и внезапный жар с бегающими перед глазами точками, которые делали и так ужасающую картину похожей на кошмар. Эннон не мог избавить себя от мысли, что в этом есть его вина: он ничего не сделал, чтобы спасти Лоргона. Он ведь мог помочь ему, вероятно — он бы на самом деле сделал что угодно, он бы принес себя в жертву, если именно этого требовала ситуация, но не позволил бы умереть своему господину. А на деле выходит, что он ничем не смог помочь и стал лишь бесполезным бременем для него, и думать ни о чем другом сейчас не получалось. Грохот балок и камней, треск пламени, пожирающего здание, и эта невыносимая игра органа, как последний удар под дых для его и так хрупкого состояния сейчас, — он не знал, о чем и думать. Ему хотелось забыть о здравом смысле и вбежать в церковь, вытащить Лоргона оттуда — пусть обгоревшего, пусть раненого или задыхающегося от дыма, но живого, пусть даже ценой своей собственной жизни. Он ведь мог сделать что угодно, что могло бы его спасти или хотя бы попытаться, но он не мог пошевелить и пальцем. Это ужасающее чувство беспомощности и бесполезности поглощало его все сильнее, пока он наблюдал за быстро догорающим зданием, что вспыхнуло, как спичка, и так же быстро погасло. Наблюдать за этим с осознанием того, что человек, которому ты был верен и предан, которым ты искренне дорожил и с которым прошел так много за эти двадцать лет, сейчас горит там, пока ты за этим просто наблюдаешь, — невыносимо. Его сердце обливается кровью, пока каждая клеточка его тела пылает виной и стыдом, ведь он должен был остаться с ним. Эннон должен был его защитить: он буквально оруженосец Лоргона, это его работа и забота. Так почему? Почему он не может пошевелиться? Почему еще тогда не мог ослушаться приказа остаться с эльхами, заботясь о том, чтобы никто не вошел в церковь? Почему все должно закончиться здесь? Эннон чувствует, как натянутая струна из боли и отчаяния все же лопается в нем, оставляя лишь бесконечные вопросы и невыносимую боль, похожую на ту, если бы ему дробили все кости одновременно и живьем сдирали с него кожу. Он не имеет понятия, как жить без Лоргона: они путешествовали бок о бок последние двадцать лет, Эннон привязался к своему господину на таком глубинном уровне, что, когда у него отобрали его, ему казалось, что умер и он сам. С его побледневшего лица стекал холодный пот, пока он глубоко дышал, слыша лишь оглушающее биение собственного сердца и треск пламени, пока игра органа не оборвалась, а последняя горящая балка и камни с верха церкви, как и ее крыша, не обвалились, потушив огонь и оставив их всех лишь перед дотлевающими обломками некогда величественного здания. Он не знает, сколько еще стоял на коленях, — казалось, что вечность. Он не мог оторвать взгляда от того, что произошло, не мог это никак принять или осознать в полной мере. Все это казалось таким нереальным, что Эннон, сам не замечая, начал молиться о том, чтобы это был просто кошмарный сон. Лоргон давно приучил его к тому, чтобы не молиться попусту и не тревожить Высшего по мелочам, но для Эннона это была далеко не мелочь: Лоргон был для него всем, всем его миром и смыслом жизни, тем, ради кого Эннон, не раздумывая, отдаст жизнь или отправится вслед за ним. И для Эннона молитва имела смысл, пусть Лоргон, вероятно, в привычной своей манере, отчитал бы его за такую глупость. Эннону казалось, что прошла вечность до того, как огонь перестал пожирать обломки, успокоившись под последними каплями дождя, в то время как боль, отчаяние и решимость Эннона лишь набирали обороты, не в силах угаснуть так же просто. Эннон стоял на коленях, не смея все это время отводить взгляда, в то время как единственной его мыслью, постепенно вытесняющей все остальные, была лишь: «Я должен последовать за ним». Это казалось единственно верным решением, которое только укреплялось в его сознании, становясь едва ли не безумной и навязчивой идеей. Когда он попытался встать с колен, тяжелая рука, лежавшая на его плече, словно бы заставляя своим весом оставаться там, где он сейчас, помешала ему это сделать, но не мешала сопротивляться. — Пусти меня, Жельф, — ослабевшим и сломленным, но решительно отчаянным голосом сказал Эннон, стараясь вырваться из цепкой хватки. Где-то на периферии сознания была мысль о том, что любой из его господ гораздо сильнее его и не имеет смысла сопротивляться тому, кому ты даже на четверть не ровня, но сейчас это было неважно: сейчас Эннона переполняли различные эмоции — вина, стыд, отчаяние, откровенный ужас и злость. Вина за то, что не был рядом, чтобы помочь; стыд за собственную бесполезность и нерасторопность; отчаяние от одной мысли, что рухнуло все, к чему он привык. Он потерял свою семью двадцать лет назад, обрел новую в лице своих господ, но и здесь полностью облажался, не сумев помочь и спасти господина должным образом; откровенный ужас от осознания того, что он почти позволил своему господину сгореть там, не предприняв даже попытки его оттуда вытащить; а злость — от того, что остальные выглядели так спокойно. Что Жельф, что Рунбора, что Оннон выглядели так, будто наблюдать подобное — в порядке вещей, будто бы это с Энноном что-то не так и он ведет себя неподобающе. Но они ведь тоже не попытались его спасти, не попытались отговорить или сделать что-нибудь, что сохранило бы Лоргону жизнь, хотя, может быть и наивно, но Эннон думал, что подобная сила у них есть. Они гораздо сильнее и смелее его, они могли бы вытащить Лоргона оттуда — Жельфу ничего не стоило приподнять его от земли, когда они только встретились, но тогда почему? Почему они просто позволили этому случиться? Должно же быть какое-то объяснение, до которого Эннон, вероятно, никогда не сможет дойти сам, но сама мысль о том, что никто не сделал ничего — даже он сам — чтобы помочь Лоргону, убивала его изнутри, сжирая с той же болью, с которой огонь пожирал тело его господина. — Не-а. — Голос Жельфа более чем расслаблен. Он не первый год знаком с Лоргоном, даже не первое десятилетие, поэтому его самопожертвование, пусть и для эльхов, для него, как и для других его братьев, далеко не новость. Но реакция Эннона далека от их реакции, что заставляет его даже задуматься, понимает ли Эннон хоть на долю то, что происходит. Конечно, его безграничная преданность и верность Лоргону как его господину невероятны, и Жельф уверен, что его брат наслаждается и пользуется этим в полной мере, зная, как тому важны формальности. И все же искренняя вера Эннона в то, что Лоргон умер, и его нынешнее абсолютно нестабильное состояние требуют контроля. О преданности Эннона они знали давно: он ее и не скрывал в целом, будучи всегда уважительным что к ним, что к их законам, традициям и нормам. А его верность и беспрекословность подчинения приказам Лоргона — сколь бы бессмысленными они ни были — вызывали даже какое-никакое уважение. И все же его искреннее неведение о бессмертности Лоргона и искреннее убеждение в том, что это он виноват в его смерти, и у Эннона все эмоции и мысли на лице написаны, он едва ли умел верно их скрывать, могли привести к проблемам. — Там мой господин… — с отчаянием и слабостью в голосе говорит Эннон, все еще тянясь ближе к разрушенной церкви и пытаясь вырваться из чужой хватки. Хотя Жельф держит его крепко, едва ли прилагая усилия к этому, он заставляет Эннона от бессилия и собственной беспомощности осесть на колени, переставая на какое-то время сопротивляться. Пусть это абсолютно не помогает его состоянию, наоборот — лишь ухудшает его. Жар затапливает его грудную клетку, мешая дыханию. Как бы Эннон ни старался его восстановить, оно все равно сбивается от каждой новой мысли. Он сжимает и разжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, ощущая, как неприятно прилипает одежда к телу от пота, но единственное, о чем он вообще может думать: «Я должен последовать за ним». Эта мысль не покидала его с того момента, как образовалась в голове, и повторялась как мантра, становясь все громче и громче, усиливая искреннюю веру в то, что это его единственный верный вариант искупления вины: он должен последовать за Лоргоном и быть в загробном мире вместе с ним. Эта мысль, кажется, настолько затуманивает ему разум, когда он прикрывает глаза от бессилия, надеясь, что это хоть немного поможет, что он не замечает жжения в запястье, где всего на несколько секунд легким золотистым светом отдает его метка. Когда он, даже не дожидаясь того, что Жельф ослабит хватку на его плече, приподнимается, отмахиваясь от его руки и с силой ударяя его под ребра, — пусть едва ли его силы креста хватает на то, чтобы причинить Жельфу реальную боль, чего Эннон на самом деле даже не хотел, действуя на эмоциях, а заставляет мужчину лишь отступить на несколько шагов от неожиданного удара, — этого времени достаточно, чтобы Эннон смог подняться и сделать несколько резких, уверенных и быстрых шагов в сторону церкви, опьяненный своей мыслью, прежде чем все его планы достаточно резко прерывает Оннон. Оннон не церемонится, хватая его за шею и приподнимая над землей с такой легкостью, которая еще раз напоминает Эннону о разрыве в их силах, перекрывая ему доступ к кислороду и заставляя инстинктивно схватить его за руку, пытаясь ее поцарапать и причинить боль, только бы его отпустили и не задушили. Оннон смотрит на него с яростью, хотя оно и понятно: Эннон ведь причинил боль его брату, а зная привязанность этого мужчины к своим братьям, странно было бы ожидать от него другой реакции. Только вот даже это едва ли сбавляет чувства Эннона, который даже сейчас хочет всеми силами вырваться, чтобы сделать то, что считает правильным, поэтому продолжает бороться, пусть уже почти что хрипит, едва ли не видя перед собой лишь тьму, но пока что все ограничивается размытыми черными точками перед взором. Он уже почти теряет сознание, когда Оннон все же отпускает его, но лишь тогда, когда Эвилия подбегает к нему, нахмурившись, и легко пинает чужую ногу, заставляя отпустить того, кто провел с ней последние пару недель и заботился о ней почти как о дочери. Эннон, вновь получив доступ к кислороду и упав на колени, когда Оннон его просто и без церемоний отпустил, какое-то время откашливается, стараясь справиться с бушующей внутри него яростью и несправедливостью ко всему происходящему. Он не понимал, почему они не дают ему сделать то, что он хочет, и совершенно не понимал их спокойствия во всем этом — разве они не должны горевать по Лоргону так же, как горюет он? Почему они так спокойны, почему ведут себя так, будто это в порядке вещей? — Неплохо он тебя приложил, — складывая руки на груди и легко качая головой, мягко произнес Рунбора, наблюдая за Энноном. То, что он нестабилен, видно с первого взгляда, особенно тем, кто давно его знает, потому что, будь Эннон в себе, он бы никогда в жизни не позволил себе замахнуться на одного из своих братьев. Эннон, вероятно, искренне уверен в том, что Лоргон умер, а они не дают ему попрощаться или последовать за ним. Зная Эннона и его преданность, читать его становится легко, да и то, с каким отчаянием он говорил, уверенный в том, что потерял своего господина, с которым провел последние десятилетия, почти наталкивает на грустную улыбку, коей матери обычно одаривают недалеких детей. — Ох, брат, не зря он оруженосец Лоргона, — посмеиваясь, отвечает Жельф, потягиваясь и отмечая это с легкостью, даже не соврав. Немудрено, что оруженосцы зачастую становятся отражением своих господ, и пусть Эннон пока что плох в понимании каких-то вещей, о которых ему стоило бы знать, это не так уж страшно; да и сила его креста была больно уж импульсивной, и то, что Эннон сам не ожидал такого эффекта, говорило о многом. — Ага, только силы плохо контролирует, да и эмоции также, — Рунбора добродушно закатывает глаза, наблюдая за тем, как Эннона слегка трясет. Он и до этого выглядел не очень, мягко говоря, едва с колен на землю не валясь в обморок, а теперь это и вовсе походило на что-то истерическое, хотя Эннон, может, и был импульсивным порой, но точно не истеричкой. Хотя он сейчас явно близок к этому состоянию, и Рунбора в какой-то степени даже может понять его: если Лоргон не рассказал ему о своем бессмертии, а Эннон вполне мог воспринять его титул как что-то более абстрактное, то он может понять, почему мужчина так горюет. И все же следовало бы привести его в чувства до того, как он сделает или скажет что-то, о чем позже может пожалеть. — Почему? Почему, ироды? Мой господин… — Эннон повышает тон лишь на середине, не отдавая себе отчета в своих словах. Он погружен в свое горе и отчаяние, похожее на то, которое окутывало его, когда он потерял жену и дочь. Лоргон за эти годы давно стал ему чуть больше, чем господином: Эннон испытывал к нему столь глубокое уважение и привязанность, едва не перешагивающие за грань товарищества и братства, в чем он себе никогда не признается, да и не задумывался он никогда о таких вещах, поэтому его тоска по Лоргону была столь сильна, что ныла каждая клеточка его тела. — Эннон, ты с нами сколько? Лет двадцать? Ты серьезно думаешь, что, если бы брату нашему грозила опасность, мы бы просто стояли и смотрели? — Рунбора выдыхает, пропуская оскорбление мимо ушей, подходя к нему на несколько шагов ближе и наклоняя голову ровно так, чтобы увидеть всю боль и тоску, что так явно написаны на чужом лице. И Эннона становится даже искренне жаль: он так явно и искренне утопает в своем горе по Лоргону, что, как бы он не утонул… Но Рунбора старается направить мысли Эннона не в сторону гнева на них или собственного отчаяния, а заставить посмотреть на это с логической точки зрения. Эннон ведь знает их и их принципы: их братство им дороже всего, и они никогда бы не бросили никого из ордена умирать, тем более Лоргона, который их вырастил. — А ему вообще опасность может грозить? — почесав затылок, наблюдая за происходящим и видя тот намек на осмысление, промелькнувший в чужих карих глазах, пусть он быстро скрылся вновь за горечью утраты, спросил Жельф. Пусть его вопрос остался без ответа, хотя он и был скорее риторическим: Лоргон из них самый старший и опытный, да и по силе он уступает лишь Айвену, пусть и дерутся они на равных. Их старшой — опытный и умный, рациональный и хитрый, он никогда бы не пошел на такое без причины или зная, что не вернется. — Тебе разве Лоргон не рассказывал? — вздыхая на слова брата и вновь переводя взгляд на Эннона, к которому хотя бы начала возвращаться краска на лицо и который не выглядел больше столь бледным и больным, будто сейчас упадет в обморок, тихо спрашивает Рунбора. Просто для того, чтобы убедиться в своей догадке, хотя по чужому поведению и так понятно было, что Лоргон даже не удосужился сказать ему о том, что не стоит так горевать по нему, когда он умрет. — Что? Вы о чем, господин? — утирая горящие глаза от скопившейся в них влаги, чтобы хоть немного снять напряжение, спрашивает Эннон сдавленным голосом, возвращаясь понемногу в более адекватное состояние. Такой вопрос, да и в целом чужое спокойствие могли говорить о том, что Рунбора знал о состоянии Лоргона больше, чем он. Это на самом деле объяснило бы и их спокойствие, и все, что произошло, но Эннон не задумывался сейчас об этом: ведь в его грудной клетке, помимо всех уже присутствующих эмоций, появилось еще и чувство тошноты от неопределенности того, что происходит, и непонимания происходящего. — Теперь не ирод, а господин… — Рунбора не отвечает на его вопрос, качая головой на то, как резко сменил Эннон тон, пусть это и было предсказуемо. Эннон иногда был импульсивным, как и любой человек, и мог ляпнуть что-то не то, но Рунбора относился к этому куда проще, чем Лоргон, поэтому предпочел не обращать на это внимания, тем более что Эннон сейчас и сам увидит то, что он имеет в виду, учитывая, как начинает подниматься ветер. Эннону на секунду показалось, что они оказались в центре смерча — настолько резко поднялся ветер вокруг них, но, что удивительно, не сметая всё на своем пути, а как будто бы просто окружая местность. То, что им всем пришлось наблюдать в следующие несколько минут, Эннон не мог даже осознать нормально, потому что это ломало абсолютно все представления о мире. В его представлении люди не могут воскреснуть, но то, что он наблюдал сейчас, не могло не ломать эти устои: он видел, как внезапно ударила в центр церкви молния и как из одного лишь чудом уцелевшего черепа Лоргона формируется его тело — как складывается скелет, внутренние органы, как всё это обтягивается кожей, а после Лоргон выходит к ним, выглядя так же, как и всегда, будто бы ничего не было, словно он не сгорел в этой церкви дотла несколько часов назад. — Как тебе, сука? Твоей силой души я освободил! — обращенный лицом к сгоревшей церкви, от которой остались лишь одни обломки, обращаясь к кому-то свыше — хотя, скорее, к тому, кто в аду должен гнить или еще где-нибудь, куда ниже, как и любая другая погань, — раскинув руки в стороны, с явной насмешкой спрашивает Лоргон, посмеиваясь над тем, как ему вновь удалось надурить эту тварь, которую он ненавидел всей душой. — Ох, и представляю я её рожу, — посмеиваясь и оборачиваясь, говорит Лоргон. На секунду он приходит в недоумение и замирает, оглядывая открывшуюся его взору картину: вроде бы все были в порядке, все здесь, на месте, и явно ждали его воскрешения — хотя иначе и быть не могло. И всё же то, как все они поголовно стояли перед ним на коленях, опустив головы в знак подчинения, немного напрягало. Да, Лоргон привык следовать четко написанным законам, соблюдая все формальности и необходимые меры, но даже это казалось немного чересчур, поэтому он вздыхает и, подходя к ним всем ближе, закатывает глаза. — Я тут из себя клоуна строю, а они мне здесь баклуши бьют, — цокнув языком и покачав головой, произнес Лоргон. Как бы он ни любил подчинение чужих существ, сейчас в этом и правда не было столь сильной необходимости, так что и смысла в этом Лоргон не видел. Пусть он не может отрицать, что столь четкое следование формальностям ему льстит — куда лучше хаоса, раздора или неповиновения, — и тем не менее он говорит достаточно строго и серьезно, как раз тем тоном, который не терпит возражений, пусть он едва ли чем-то отличается от его обычного: — Встаньте. — Господин, я думал… вы умерли… но вы выжили — это чудо. — Эннон приходит в себя первым, пусть все еще едва ли может поверить своим глазам: в нем смешались абсолютно все чувства, которые только могли быть — от неверия и непонимания до искренней радости и восторга, что все обошлось. Его господин жив и здоров, он все еще здесь, на этой земле, и волноваться не о чем, но его голос немного неуверенный, когда он честно признается в том, что было у него на душе эти несколько часов. Он ведь и правда верил в то, что его господин умер, он желал отправиться за ним, он видел в этом единственный выход, и все же по велению Высшего Лоргон жив и стоит перед ними — так что же это, ежели не чудо? — Это не чудо, а проклятье, Эннон, — достаточно резко и быстро прерывает его Лоргон, подходя ближе и останавливаясь перед ним всего в нескольких шагах, складывая руки на груди, внимательно оглядывая все то, что происходит, привыкнув к контролю всего, что его окружает. И он не может не заметить немного потрепанный вид Эннона и легкие синяки, едва начинающие формироваться на его шее; насколько он помнит, до его «смерти» их не было, что не может не напрягать, но, тем не менее, он повторяет приказ, когда он и остальные остаются стоять на коленях: — Встань. — Господин, я… я думал, вы… — Эннон старательно избегает этого слова, хотя, может быть, просто язык не поворачивается повторить это вновь. Эннон ощущает себя каким-то слишком потерянным, смущенным и абсолютно непросвещенным, словно бы все вокруг знали, что произойдет, и лишь он один переживал эту утрату как собственное необратимое горе. Но прежде чем он успевает договорить или сформулировать, что вообще хочет сказать, Лоргон перебивает его, привычно выдохнув так, будто его уже утомил этот диалог: — Слушать надо было внимательно, меня называют бессмертным не просто так, — едва не закатывая глаза на очередную попытку Эннона объясниться, говорит Лоргон довольно резко и строго, не в силах поверить в то, что его собственный оруженосец считал его какой-то смертной тварью. Он ведь рассказывал ему о том, что связан с потусторонним существом, да и Эннон видел, как он с ее помощью общался с мертвыми, — неужели не сопоставил две эти вещи? Хотя, если так припомнить, то при Энноне Лоргон еще не умирал, так что вполне мог забыть обмолвиться. Хотя, если так припомнить, то при Энноне Лоргон еще не умирал, так что вполне мог забыть обмолвиться об этом. Да и его титул говорит сам за себя: Эннон, безусловно, многого не знает, но чтобы настолько? Это просто смехотворно. Вероятно, Лоргону все же придется когда-то заняться его обучением. — Встаньте, — Лоргон повторяет приказ в третий раз, но запинается на слове, замечая, что не один Эннон продолжает стоять перед ним на коленях. Поэтому, оглядев еще пару десятков эльхов и его братьев, что также стоят, склонив головы в знак почтения, он исправляется на множественное число, а после добавляет, чтобы они поняли его окончательно и встали наконец на ноги: — Все. Эннон не двигается, несмотря на то что где-то вдалеке, словно бы сквозь вату, слышит, как многие поднимаются. И все же он остается стоять на коленях, стараясь хотя бы немного осмыслить то, что вообще произошло. Нет, безусловно, он рад, что его господин жив; для него это как будто тяжелый груз, что он успел возложить на свою душу, упал, едва ли он успел ощутить его тяжесть. Но его гложило беспокойство от того, как легко они все относились к этому, даже сам Лоргон — как будто бы это было чем-то в порядке вещей, как будто бы они все переживали это уже множество раз. Но Эннон не мог просто взять и выкинуть все те образы горящей церкви и осознание того, что самый дорогой и близкий его сердцу человек сгорел в огне, умирал в муках, пока он не сделал ничего. Эти мысли оглушают его настолько, что он пропускает часть диалога между братьями, стараясь хотя бы немного прийти в себя, потому что биение сердца вновь становится более быстрым, как бы он ни пытался отвлечься. — Иглик займется, я уверен, что он уже в курсе, — продолжал говорить Лоргон с Жельфом, проходя мимо Эннона, но обращая мимолетом внимание на его состояние, которое было слегка странным. Эннон и раньше был покорным и почтительным, но Лоргон уже трижды приказал ему встать, поэтому не понимал, почему его оруженосец столь упрямо стоит на коленях, да и взгляд у него такой потерянный и опустошенный, словно бы что-то сильно терзает его душу. Но Лоргон понимает, что сейчас не время его допрашивать — есть более важные проблемы, а разговорить его можно и немного позже; пусть сделать это необходимо, но сейчас Лоргон старается перевести диалог в более мирное и нейтральное русло: — Как эльхи? — Господин… для вас это все что, шутка? — То, насколько будничным и безразличным тоном Лоргон спрашивает об эльхах, вгоняет Эннона в ступор. Обращение срывается с его губ тихим, почти отчаянным и надломленным голосом, когда он, поведя рукой и окидывая взглядом все то, что произошло, спрашивает более надрывно, не веря, что кто-то может относиться к своей смерти и последующему воскрешению так просто. Да, Лоргон силен, он один из сильнейших людей в ордене, и все же такие события нельзя воспринимать так спокойно — у самого Эннона эмоции и чувства льются через край, он не имеет понятия, как обуздать весь этот вихрь, а его господин ведет себя так, будто это обычный день и такое происходит на постоянной основе. — Я думал, что вы оставили этот мир и больше не вернетесь, — Эннон говорит отчаянно, смотря на Лоргона снизу вверх, не понимая, просто будучи не в силах осознать и части того, что произошло, а еще того, как Лоргон может так легко относиться к этому. Может быть, это он разводил трагедию на пустом месте, но для Эннона его господин был приоритетом, как и его благополучие и жизнь, так что он не может понять столь явного чужого безразличия. На грани слышимости, вновь опуская взгляд в пол и склоняя голову, он говорит — так искренне и надломленно, словно бы уже само это признание стоило ему многих сил, но оно было лишь чистым откровением его души: — Я… я хотел за вами. — М-да, причем так хотел, что я чуть было ребер не лишился, — с улыбкой замечает Жельф, глядя на Эннона, но не вкладывая в эти слова злобы или обвинения. Наоборот, Жельф даже рад за рост своего брата, пусть Эннону и правда не стоит полагаться лишь на свои эмоции при ее применении. Но, учитывая, что он оруженосец именно столь же своенравного Лоргона, в какой-то степени ему даже простительно; да и любому, кто знаком с Энноном, будет понятно, что он действовал на эмоциях — Эннон ведь искренне верил, что потерял Лоргона, его скорбь и горечь можно понять. — Что? Ты о чем? — резко спрашивает Лоргон, окидывая серьезным взглядом что Жельфа — на наличие каких-то повреждений, что Эннона, ожидая оправданий или его версии. Поверить в то, что они подрались, ужасно сложно: во-первых, Эннон был бы с куда большими повреждениями, если не мертв, а во-вторых, что Жельф, что Эннон — спокойные и не действуют без крайней необходимости или приказа. Поэтому Лоргону сложно поверить, что произошло подобное, хотя, если Эннон столь искренне уверовал в его смерть, то, зная его преданность, что-то такое и правда могло произойти, но это у Лоргона пока что не вязалось с фразой Жельфа о том, что он чуть ребер не лишился от удара Эннона. — Это надо было видеть! Я и не думал, что ты его силе креста обучил уже, — Жельф аж пошатнулся. Рунбора добавляет это спокойно, складывая руки на груди, когда Лоргон подходит к нему ближе. Он уверен в том, что Лоргон все же хоть немного занимался обучением своего оруженосца, да и вряд ли бы без подготовки Эннон сделал нечто подобное: оруженосцам обязательно нужно учиться пользоваться силой своего креста, и это требует постоянного контроля, чтобы не приводить к повреждениям или жертвам. — Я его еще ничему не учил… — непонимающе говорит Лоргон, задумываясь на какое-то время, словно пытаясь понять, в какой момент подобное могло произойти в принципе. Для него это тоже стало открытием: Эннон едва ли был хоть на часть столь же сильным, как кто-либо из них, но он все еще мог постоять за себя и за него, если это было необходимо. Поэтому пока что Лоргон отложил его обучение, зная, что время еще есть, но теперь слышать такое было неожиданно, и приходилось сдерживать себя, чтобы не цокнуть от осознания того, что придется возиться и с обучением Эннона, пусть сейчас это наименьшая из его забот. — Эннон, ты ударил брата? — поворачиваясь к Эннону и переключая внимание на более приоритетную вещь, которая его зацепила, строго спросил Лоргон. Он не повышал тона, но ясно давал понять: если ответ положительный, а он положительный, то ничего хорошего ждать не стоит. Эннон об этом знает — он с Лоргоном не первое десятилетие и прекрасно осведомлен о законах, которые Лоргон почти вбивал в его голову, едва не заставив заучить слово в слово, поэтому он даже не удивляется, когда Эннон падает перед ним ниц. — Простите нижайше, ибо грех я совершил — руку на святого поднял. — Эннон понимает, что его может за такое ждать, и извинения в таком случае ему мало чем помогут, даже если он стоит на коленях на мокрой земле, упираясь в нее лбом. Но кроме них он предложить ничего не может, а его оправдания о том, что он действовал из благих побуждений и едва ли отдавал себе отчет, лишь усугубят ситуацию, поэтому он даже не пытается оправдываться, буквально ожидая своего приговора. — Не серчай, брат, он так спасти тебя хотел, что даже наперекор нам пошел. — Жельф незаметно вздыхает, обращаясь уже к Лоргону, зная, как тот строг в соблюдении законов и формальностей. Для Жельфа в том, что Эннон его единожды оттолкнул, не было ничего ужасного, тем более его можно было понять, но для Лоргона это было лишь лишним поводом наказать своего оруженосца, чего другие его братья не желали бы, пусть, если бы Лоргон был настроен серьезно, перечить бы не стали. — Это плохо, Жельф. Он должен знать, что будет, если на избранника Его руку поднять, — строго говорит Лоргон, пусть и так знает, что Эннон осведомлен об этом. Когда-то, еще в начале знакомства, он своего оруженосца едва ли не цитировать закон заставлял — так, для профилактики. Так что Эннон точно знал о том, какое наказание за какой грех его будет ждать, и все же напоминание не повредит, хоть Эннон и так выглядит сломленным и раскаявшимся, что даже у Лоргона мелькает мысль о том, чтобы ограничиться выговором. И ему приходится тяжело вздохнуть и покачать головой, выслушивая от Эннона с помощью Рунборы про «контроль ярости, чтобы она не затмевала добродетель», прежде чем скинуть руку Эннона со своего плеча, а после, все же немного подумав, не сказать: — Эннон, встань. Пусть братья за тебя и вступились, но знай: еще руку подымешь хоть раз на кого-нибудь из них, то ее же и лишишься. Таков закон, оруженосцев он тоже касается. — Да… да, господин, такое никогда не повторится. — Эннон беспокойно переводил взгляд между ними, то ли ища подвоха, то ли скрытую, невысказанную ненависть братьев к нему, но, вроде бы ничего похожего не находя, вновь кланяется, прижимая руки к груди, обещая это как своим господам, так и самому себе. Он бы и не осмелился вновь поднять на кого-то из них руку и надеется, что больше не поддастся эмоциям настолько, чтобы они затмили его разум вновь. *** — Господин. — Эннон не то чтобы удивляется, когда вновь встречает Лоргона через час или около того в лесу, где он с остальными эльхами и братьями таскал деревья и хворост для поминального костра, но все же странно видеть его, да еще и спустя столь короткое время. Да и неловко немного попадаться ему на глаза, но Эннон отбрасывает какие-либо чувства в сторону, потому что он — его личный оруженосец в первую очередь, а о правильности собственных поступков он может подумать и позже. — Пойдем, мне нужно поговорить с тобой кое о чем. — Лоргон говорит это без сомнений или раздумий. Да, он сказал Рунборе, что пойдет и встретит гостей, которые уже скоро будут здесь, но у него еще есть время на то, чтобы прояснить хотя бы часть отношений между ним и Энноном. Лоргон давно привык, что ему нужно все чуть ли не разжевывать, и все же он делал это редко, да и обучением его едва ли занимался, и вот к чему это привело. И если недопониманий, секретов или просто невежества его оруженосца станет больше, чем сейчас, то все будет лишь хуже. Сейчас в первую очередь важно прояснить для Эннона базовые вещи, касающиеся их отношений и места Эннона, а всё остальное он сможет объяснить ему потом, по пути, когда они начнут путешествие до безопасного места эльхов. Эннон не сопротивляется, когда они отходят немного дальше, как он понял, чтобы никто лишний не подслушал их диалог. И, если честно, Эннон перебирает все причины, которые у Лоргона есть, чтобы его наказать — все свои слова или действия, которые могут привести к ссоре, потому что достаточно расплывчатые слова о том, что им нужно поговорить, всегда напрягали, особенно сейчас, после того как Эннон поднял руку на брата и абсолютно провалился в каких-то базовых вещах вроде бессмертия Лоргона. Эннон заметно нервничает, наблюдая за чужими жестами и выражением лица, потому что иногда это помогало ему понять хотя бы, в какое русло пойдёт диалог, и всё же он старается дышать глубоко и размеренно — ему не хочется сейчас вновь погружаться в панику на ровном месте, да и это не лучшее время, учитывая, как любит говорить Лоргон, из-за чего приходится в основном концентрироваться на слухе. — Ты прости меня, Эннон, это не полностью твоя вина: если бы я уделял должное внимание твоему образованию, ты бы знал о такой простой вещи, как моё бессмертие. — немного помолчав, наслаждаясь тишиной в более отдалённой части леса, до куда пока никто не дошёл за дровами, говорит Лоргон, замечая, как Эннон несколько раз осоловело моргает, ведь это было явно не тем, что он ожидал услышать от него. Лоргон не извинялся, ему это было не нужно, он действовал по воле Высшего и собственным убеждениям, которые сомнениям не подвергались, поэтому так странно было слышать слова «прости» из его уст. И всё же Лоргон понимал, что это необходимо: пусть Эннон уже взрослый и не нуждается в утешениях, словно дитя, и достаточно морально зрелый, чтобы самостоятельно справиться с такой нагрузкой, Лоргон всё ещё несёт за него ответственность, и ему не нужно, чтобы его оруженосец погружался в самобичевание за то, в чём его вина лишь частична. — Ты не должен корить себя за то, что не смог как-то мне помочь тогда — это был мой выбор и моё решение, ты не должен его оспаривать. — Лоргон говорит серьёзно и строго, чтобы до Эннона точно дошло, внимательно наблюдая за переменами эмоций на чужом лице, чтобы точно быть уверенным в том, что смысл слов до него дошёл. Эннон часто говорил, что «понял», или «будет исполнено», или любая другая вариация положительного ответа, пусть это не всегда было правдой, но сейчас Лоргону было важно, чтобы он понимал это: нет вины Эннона в том, что он не пришел ему на помощь, когда он умирал, по той причине, что это изначально был план Лоргона, и Эннон не должен себя за это корить. — Да, господин, конечно. — Эннон кивает и слегка склоняется в поклоне, предполагая, что этот диалог закончен — обычно в таких случаях, хотя едва ли Эннон помнит, когда господин извинялся перед ним, не иначе как очередное чудо, Лоргон был немногословен и после коротких фраз отпускал его, чтобы Эннон вернулся к своим обязанностям. Но Эннон, вероятно, где-то просчитался, потому что он слышит усталый вздох Лоргона, прежде чем тот продолжает. — Вероятно, мне следовало быть с тобой более честным. — Лоргон качает головой, видя, что Эннон уже собирается закончить разговор, и не может поверить: это в нем такое искреннее убеждение, что Лоргон больше трех слов об извинениях сказать не может, или он правда сам такое впечатление сформировал о себе? Хотя сейчас это не имеет значения, первостепенная задача — донести свою мысль кристально ясно. И, раз уж на словах Эннон, как персона чувствительная, понимает худо, может быть, на более физическом уровне поймет чуть лучше? Эта мысль заставляет Лоргона тяжело вздохнуть и протянуть руку ближе к Эннону, чтобы тот мог ее взять, сжимая и разжимая пальцы несколько раз, намекая, что он должен сделать, прежде чем сказать: — Дай свою руку. Эннона это предложение напрягает, ведь, насколько он помнил, Лоргон не очень любит чужие прикосновения и сам их инициирует очень редко, в основном чтобы обнять братьев после долгой разлуки, так что такое предложение и правда вызывает вопросы. Какое-то время Эннон ищет в чужих глазах подвох или намек на то, что это какая-то проверка, прежде чем вздохнуть и исполнить приказ, аккуратно подводя свою руку над чужой, но все еще не касаясь до последнего момента. Эта медлительность Лоргона даже раздражает, пусть он едва ли это показывает. Эннон иногда вел себя робко рядом с ними, но все же это было из уважения или из-за разницы в статусах — по крайней мере, он на это надеялся, ведь, каким бы строгим он ни был, ему не хотелось подчинения из чистого страха или ужаса. А Эннон сейчас походил именно на того, кто подчиняется из страха, что за неподчинение будет еще хуже, и эта мысль почему-то больно ударяет по самолюбию, когда он сам берет мужчину за запястье и подтягивает к себе ближе, заставляя Эннона подступить на несколько шагов вперед, пока он едва ли грудью в его собственную не упрется, в то время как ладонь Эннона с помощью чужой руки, что направляет ее, оказывается на груди Лоргона ровно там, где бьется сердце. — Я не оставлю тебя без видимой на то причины, и, пока бьется мое сердце, можешь быть уверен в этом. Я могу за себя постоять, и, пусть тебе трудно это понять, вернуться с того света тоже могу, так что не нужно следовать за мной сразу, когда видишь мой труп, понял? — Лоргон внимательно наблюдает за тем, как моментально сменяются эмоции в чужих глазах, и ему хочется верить, что это хороший знак. Да, Эннон неловко замирает и ведет себя скорее как животное дикое, не привыкшее к прикосновениям, но его глаза, что сначала выражали непонимание и даже страх, сейчас меняются на осмысление чужих слов, и то, что Эннон под своей ладонью ощущает чужое сердцебиение, усиливает эффект. Лоргон дает ему достаточно времени, чтобы подумать, все взвесить и осознать. Он видит, как Эннон сначала немного хмурится, глядя на собственную руку на его груди, прежде чем соотнести его жест и слова и прийти к нужному выводу, и только тогда, когда Лоргон видит проблеск искреннего понимания в чужих глазах, он продолжает. — Не смей убивать себя — это приказ. И вообще, что мне, по-твоему, делать после возрождения, если ты умрешь? — закатывая глаза, серьезно спрашивает Лоргон, вновь припоминая Эннону его же слова. Это, конечно, уровень высшей преданности — последовать за господином после его смерти, — но все же глупый и неразумный ход, основанный лишь на собственной скорби. Лоргону страшно даже на секунду подумать, что было бы, не останови этого импульсивного юнца его братья. А если бы Эннон правда отправился за ним? Эннон ведь не бессмертный, и вернуть его было бы такой морокой, если бы вообще было возможным. Лоргон искренне не хочет представлять, что произошло бы, если бы Эннон и вправду умер, и теперь, вероятно, он может даже понять своего оруженосца и его поведение. Лоргон не хочет этого признавать, тем более вслух, но он привязался к Эннону столь же сильно — невозможно просто игнорировать того, с кем ты путешествуешь и работаешь уже двадцать лет. Так что, может быть, дело в привычке, а может быть, в привязанности к Эннону — это не так важно, но этот самый страх, спрятанный где-то в глубине него, потерять Эннона в один миг, заставляет его сейчас проговаривать очевидные вещи. Лоргон до этого даже не задумывался о том, что преданность Эннона ему настолько глубока; он не задумывался о том, что тот может не догадываться о его бессмертии, и, фактически, если бы Эннона не остановили, он бы и правда покончил с собой, отправившись вслед за ним, — и одна только эта мысль заставляет его тело холодеть изнутри. — Думаешь, я хотел бы твоей смерти? — неосознанно сильнее сжимая чужое запястье в своей руке, так же строго спрашивает Лоргон, внимательно глядя на Эннона своими холодными и темными голубыми глазами сверху вниз, подмечая каждую эмоцию неуверенности и страха, подмечая каждое мимолетное отведение глаз в сторону и то, как он поджимает губы, словно бы подбирая верный ответ, разгадывая то, что он хочет услышать, как самую сложную загадку. Только вот Лоргон не хочет его ответ из разряда «я скажу то, что вы хотите услышать», он хочет правду. — Я не знаю, господин… — на грани слышимости, все-таки отказываясь от вранья, но не имея смелости, чтобы произнести это, глядя ему в глаза, все же говорит Эннон, смотря на свою руку на чужой груди, ощущая его сердцебиение — все так же спокойное, живое и уверенное, теплое и умиротворяющее. Эннон не знает, зачем Лоргон сделал это, но он ему искренне благодарен: так даже легче успокоиться, ведь ощущать его сердцебиение — лучшее успокоительное от мерзких мыслей о том, что это мог бы быть мираж, или его галлюцинация, или бредовый сон от обморока, или еще какая-нибудь ересь. И Эннон искренне не знает, радовался бы Лоргон его смерти или горевал бы; иногда он думает о том, что ему было бы все равно — несмотря на то, сколько они прошли вместе и сколько пережили, Лоргон зачастую оставался все столь же холодным, и, пусть Эннон к этому привык, говорить о чужих мотивах с уверенностью ему было сложно. — Это я о тебе так плохо забочусь, что ты даже помыслить можешь о том, что твоя смерть принесла бы мне хоть что-то, кроме горя? — почти разочарованно спрашивает Лоргон, чуть наклоняя голову, стараясь поглубже заглянуть в чужие глаза — они всегда говорили больше, чем Эннон. И все же Лоргону больно признавать, что, вероятно, он промахнулся со своим отношением к нему — неприятно предполагать, что Эннон искренне не знает, горевал бы по нему Лоргон, если бы он умер. Конечно, горевал бы, возможно, не столь показательно, но смерть Эннона, которой Лоргон постарался бы всеми способами избегать и которую постарался бы предотвратить, принесла бы ему только горечь, тоску и разочарование, но никак не облегчение или радость. — Эннон, мы знакомы больше двадцати лет, ты мой брат и верный оруженосец, так что не смей даже подумать о таком. — Лоргон для уверенности кладет свободную руку на чужое плечо, чтобы придать Эннону еще больше уверенности в том, что он говорит правду. Он не успокаивается, пока не видит, что Эннон его понял и кивнул — и не просто так, от балды, только бы его в покое оставили, а задумчиво и с пониманием. Пусть полностью это обдумает и уложит в своей пустой голове, как и всю другую информацию, что узнал за сегодня; это, по крайней мере, будет основой, от которой Лоргон оттолкнется при следующем разговоре. — Ладно, мы еще поговорим об этом вечером, иди и помоги эльхам, а я встречу гостей. — Лоргон приободряюще похлопывает его по плечу и аккуратно отпускает, отступая на шаг, чтобы дать Эннону пространство, которое ему, скорее всего, сейчас нужнее всего. Но как бы Лоргону ни хотелось продолжить этот диалог и уложить в чужую голову еще чего-нибудь, у него все еще есть другие дела, и, как бы ни было прискорбно, они сейчас важнее чужого состояния. — Как прикажете, господин. — Эннон все еще находится в смятении от чужих слов, но не может не признать, что они греют душу. Знать о том, что его смерть вызвала бы эмоции, а не оставила бы господина просто равнодушным, почему-то немного успокаивает: ведь это значит, что Эннон для него хотя бы не пустое место. А обо всем остальном он и вправду сможет подумать чуть позже — ему все еще нужно собрать дров для поминального костра.