Ужасы

***

Степь в ту осень стояла сухая, выгоревшая, словно кость. Беспощадное солнце тридцать второго года выжгло из нее все соки, а зимние бураны, казалось, вымели последние следы жизни. Теперь, в тридцать третьем, она лежала под низким свинцовым небом, безмолвная и серая. Ветер, горячий и колючий, даже в сентябре, гулял по пустым дворам, гнал по бурьянам сухие, облезлые шары перекати-поля. И казалось, это не ветер шумел, а сама смерть, костлявая и неторопливая, шуршала по пожухлой траве, выискивая, кого бы унести с собой. А уносила она много – и стариков, отживших свой век, и молодых баб, чья красота иссохла за несколько месяцев, и ребятню, которая перестала бегать и играть, а лишь тихо сидела по углам, уставясь в стену. Голод. Тридцать третий год. Эти слова висели в воздухе, густые и тягучие, как паутина. Федот, сын Егора, лежал на горячей лежанке печи и не мог согреться. Странный, мелкий озноб бил его изнутри, хотя в хате, натопленной вчерашними жалкими щепками, стояла удушливая, спертая духота. Он вглядывался в потолок, закопченный, с комьями пыльной паутины по углам, и ждал, когда мать, Аксинья, пошевелится у стола, сделает хоть какое-то движение, подтверждающее, что жизнь еще теплится. Но мать не шевелилась. Она сидела на жесткой лавке, поджав под себя исхудавшие ноги, и смотрела в одну точку на глиняной стене. Глаза ее, когда-то ясные, синие, как летнее небо, теперь были расширены, покрыты мутной пленкой, и в них не читалось ни мысли, ни тоски, ни даже отчаяния. Только пустота. Смотрела она так уже третий день, с тех пор как скончалась младшая, трехлетняя Машутка. Девочку даже не отпевали – просто завернули в тряпье и унесли в овраг, который уже стал братской могилой для половины села. – Мам… – прошептал Федот, и его собственный голос, сиплый и чужой, сорвался в приступе сухого, лающего кашля, который выворачивал исхудавшую грудь. Аксинья медленно, как лунатик, повернула к нему голову. Лицо ее, когда-то румяное и полное, сияющее здоровьем, теперь было землисто-серым, кожа натянута на скулах и висках так, что проступал череп, и казалось – вот-вот, от резкого движения, она лопнет, как пергамент. Губы, потрескавшиеся и бескровные, шевельнулись. – Молчи, – тихо, беззвучно выдохнула она. – Лежи. Сберегай силы. Но силы беречь было уже не для чего. Ужас был не в том, что в селе вымерла половина дворов, и по улицам, кроме ветра, гуляла лишь тишина. Не в том, что соседского мальчишку, Ваньку, нашли вчера в том самом овраге с перегрызенным горлом – собаки, говорили, глядя в сторону и сжимая кулаки. Все знали, что не собаки. Собак-то всех поубивали и съели еще прошлой, голодной зимой. Ужас был в этой всепоглощающей, звенящей тишине, ворвавшейся в самую душу. В том, как разом, в одну неделю, замолкли петухи. В том, как перестали слышаться с улицы детские голоса. Ужас был в глазах матери, в которых не осталось ничего живого, только пустота, глубокая, как высохший колодец в степи, на дне которого – лишь пыль да кости. Федот закрыл глаза, пытаясь усилием воли вызвать в памяти образ и запах настоящего, ржаного хлеба. Того, что с хрустящей, поджаристой корочкой, только что из печи, от которого идет такой дух, что слюнки текут. Но память изменяла. Вместо хлеба в ноздри била одна лишь едкая пыль, поднимаемая ветром с гумна, да сладковатый, тошнотворный, въедливый дух тлена, шедший от опустевших, заколоченных наглухо хат. Внезапно он услышал скрип двери, такой громкий в этой тишине, что Федот вздрогнул. В хату вошел отец, Егор. Вошел и остановился у порога, огромный, костлявый, его тень, отброшенная косым лучом из окна, легла на всю стену, превратившись в зловещее привидение. Он принес с поля охапку серых, колючих сорняков, их называли «верблюжья трава». Из них, перетертых в пыль, варили похлебку, больше похожую на жидкую грязь, но она хоть как-то заполняла пустоту в животе. – Ну что, хозяйка? – хрипло, без надежды, спросил он Аксинью, бросив охапку на пол. Колючки с сухим шелестом рассыпались у печки. Та молча, все так же отрешенно, покачала головой. Егор тяжело вздохнул, плечи его подались вперед, будто на них давила невидимая тяжесть. Он медленно подошел к печи и потрогал лоб Федота. Рука была шершавая, как наждак, и обжигающе горячая. Лихорадка, следствие истощения, пожирала мальчика изнутри. – Держись, сынок, – пробормотал он, глядя куда-то поверх головы ребенка. – Весна на носу… Трава пойдет… Может, дожди… Выживем. Но Федот, двенадцатилетний, но повзрослевший за эти месяцы на десяток лет, видел в его глазах то же, что и в глазах матери. Ту самую безнадежность. Животный, всепоглощающий ужас перед неумолимым, что подкрадывалось с каждым днем, с каждым часом, с каждым тиканьем ходиков, которые давно остановились. Ужас, который был страшнее любой сказочной нечисти, потому что был реальным. Ночью Федота разбудили странные, мерзостные звуки. Он приподнялся на локте, сердце заколотилось в исхудавшей груди. В непроглядной, густой темноте, у стола, сидели отец и мать. При тусклом, прыгающем свете лучины, которую они жгли только в самых крайних, почти ритуальных случаях, Егор точил большой, тяжелый нож-косарь. Скребущий, визжащий звук стали о мелкозернистый брусок резал тишину, как ножовка по кости. Этот звук впивался в виски, сводил с ума. Аксинья сидела напротив, неподвижная, как идол, и смотрела на мужа. И в ее взгляде, пойманном отблесками огня, не было ни страха, ни удивления, ни протеста. Было лишь тяжелое, покорное ожидание. Ожидание приговора и его исполнения. – Нельзя больше, Егор, – тихо, ровно, без единой интонации, сказала она, и голос ее был похож на скрип двери. – Совсем ослаб. Не мужик он уже. Тень одна. – Молчи, баба, – рыкнул Егор, но лезвие продолжало с противным шипением ходить по камню. – Сам говорил, с голоду пухнет. Ноги опухли. Концы надо подводить. Все равно не жилец. А нам с Федькой… нам надо. Ему жить надо. Федот замер, не в силах пошевелиться, вдохнуть. Казалось, ледяная струя пробежала по его позвоночнику, а потом выступила на спине холодной, липкой испариной. Он все понял. Понял, о ком идет речь. О деде, отцовом отце, старике Степане, который уже две недели не вставал с жесткой лавки в сенях. Старик совсем ослаб, впал в забытье, лишь изредка стонал. Федот понял тот ужас, что витал над их хатой, густея с каждым днем. Ужас, который был страшнее призраков и вурдалаков. Это был ужас перед самими собой. Перед той бездной, что открывалась в душе, перед тем, на что способен человек, загнанный в угол голодом, отчаянием и инстинктом, звериным, слепым инстинктом выжить любой ценой. – Грех, Аксинья, – прошептал Егор, и его голос, всегда такой твердый, вдруг дрогнул, надломился. – Отец он мне. Плоть от плоти. Грех смертный. – А Федька тебе не сын? – отрезала мать, и в ее голосе впервые зазвучала сталь, холодная и острая, как тот нож. – Ему жить надо. Ему дай Бог прожить. А старику все одно… Он свое отжил. Он нас не осудит. Федот не слышал больше ни слова. Звон стоял в ушах. Он уткнулся лицом в жесткую, пропахшую потом и дымом дерюгу, которой был укрыт, и изо всех сил зажмурился, пытаясь убедить себя, что это сон. Страшный, кошмарный сон, от которого вот-вот проснешься в поту, но в теплой, пахнущей хлебом хате. Но скребущий, неумолимый звук точильного камня был слишком реален. Он впивался в сознание, в память, в саму душу, метя ее навсегда. Утром деда Степана на лавке в сенях не было. Лавка была пуста, лишь на полу валялась тряпка, которой он был укрыт. На робкий, испуганный вопрос Федота мать, не глядя на него, уставившись в пустой котел, буркнула: «Отошел, сынок, старик. В лучший мир. Отмучился». В ее голосе не было ни скорби, ни облегчения. Лишь та же мертвая усталость. В тот день в большом черном котелке на печи что-то варилось долго и томительно. Варилось мясо. Не жилистое, жесткое, как обычно, а на удивление густое, наваристое. От него шел плотный, душный, непривычно жирный запах, который щекотал ноздри и одновременно вызывал смутную, непонятную тошноту. Федот, обезумев от месяцев голода, от запаха, который сводил с ума, съел свою порцию до дна, жадно зачерпывая деревянной ложкой густой бульон. А потом, уже выйдя во двор, его вдруг, с нечеловеческой силой, вырвало. Он стоял на четвереньках, его трясло в лихорадочной дрожи, а перед глазами, как наяву, стояло лицо деда Степана – доброе, в глубоких морщинах, с седой, окладистой бородой, каким он запомнился еще прошлым летом. Егор молча смотрел на сына, стоя на пороге, огромный и мрачный. В его глазах было что-то новое, чего Федот раньше не видел – стыд, отчаяние и злоба. Злоба на себя, на жену, на весь этот проклятый Богом мир. Он молча плюнул на землю, развернулся и ушел в степь, в ее безмолвное, равнодушное пространство. С тех пор ужас поселился в Федоте навсегда. Он выжил. Вырос, прошел всю войну, видел смерть в лицо не раз, видел разорванные снарядами тела, горел в танке, хоронил товарищей. Но тот, степной, домашний ужас был иным. Он не был громким и яростным, как вой снарядов. Он был тихим, въедливым, как червь, точивший его изнутри. Он был в памяти о странном, жирном вкусе того мяса. В физическом ощущении тошноты, подкатывающей к горлу при виде любого наваристого бульона. В понимании, дошедшем до него много лет спустя, что его собственная жизнь, его будущее были куплены ценою жизни другого. И в осознании самого страшного, окончательного – что в тот день, в той проклятой хате, они все перестали быть людьми. Не все в селе. Но его мать и его отец. И он сам, потому что он выжил, приняв эту жертву, став ее частью. И теперь, спустя долгие годы, старый уже Федот Егорович, глядя на спящих в чистых, пахнущих солнцем постелях внуков, иногда просыпался по ночам от собственного крика. Его била дрожь, холодный пот заливал впалую грудь. В ушах, сквозь сон, ему чудился тот самый, скребущий душу звук точильного камня, а из глубин памяти, предательской и неумолимой, доносился густой, душный запах похлебки, которую он съел когда-то, в тридцать третьем, в степи, выгоревшей, словно кость. И этот запах был страшнее любого другого воспоминания, потому что был запахом последней, непрощаемой потери – потери себя.