Депрессия

***

Степь за околицей лежала не просто выжженная — она была опалена дотла, как трухлявая кость, обугленная и безжизненная. Августовское солнце, неумолимое и жестокое, выпило из неё последние соки, превратив буйное марево красноковылья в чёрный, безрадостный саван. Воздух колыхался над раскалёнными пригорками, дрожал, искажая очертания балок, и даже ветер, этот вечный странник степи, не нес желанной прохлады. Он гнал перед собой волны удушливой пыли и горький, привкус полыни — запах тоски, запах конца лета и, казалось, конца всего живого. В такую пору и у зверья, и у человека на душе становится тяжко, ноющая пустота заполняет каждую клеточку. Но у Степана, сына Агафона, на душе была не просто тяжесть или сезонная хандра. Там, в самой его глубине, поселилась тихая, подспудная, безысходная мука. Она была подобна невидимому прессу, что сжимал его сердце стальными тисками, не давая вздохнуть полной грудью, выживая из него саму суть жизни, каплю за каплей. Он сидел на завалинке своего покосившегося от времени куреня, широко расставив ноги в стоптанных, пропыленных сапогах, и неподвижным, остекленевшим взглядом смотрел в ту сторону, где за горизонтом, за рыжими холмами, должен был течь Дон. Реки отсюда не было видно, но он знал — знал телом, знал душой, выросшей на её берегах, — что она там, широкая и могучеструйная, течёт себе спокойно и величаво. И ему казалось, что вся жизнь, вся её прохладная, животворящая сила, вся радость и смысл ушли туда, в эту голубую даль, оставив его одного, забытого и ненужного, посреди этой выгоревшей, мёртвой, безответной равнины. Врачи в райцентре, куда настойчиво, почти силой возила его жена Катерина, называли это состояние мудрёным, чужеродным словом — «депрессия». Они, важные, в белых халатах, говорили о «нервном истощении», советовали «взять себя в руки», прописывали какие-то витамины. Степан слушал их, молча кивал, смотрел в запотевшее окошко поликлиники на унылые грядки акаций, а про себя думал: «Какая же это болезнь, коли ничего, ровным счётом ничего не болит?». Не болело тело. Оно было крепким, закалённым в работе и войне. Болела душа. А душу, в отличие от пореза на ладони, не перевяжешь чистым бинтом, не присыплешь горьким стрептоцидом, не излечишь ни одним известным ему способом. Всё вроде бы у него было, всё, о чём мог мечтать человек, прошедший сквозь ад войны и вернувшийся к родному порогу. И курень крепкий, после возвращения всем миром ставили, соседи помогали, и тогда, двадцать лет назад, он, молодой ещё, полный сил, счастье чувствовал в каждом вбитом гвозде. И дети — два сына, здоровых, крепких, как бычки степные, гордость любая отца. И Катерина… Золотая баба, работящая, не нытик, с лицом, хоть и исхудавшим, но всё ещё прекрасным для него, с руками, хоть и шершавыми от работы, но нежными в прикосновении. А вот не радовало его ничего. Ровным счётом. Будто кто-то злой и невидимый подменил его самого, Степана, того весёлого и удалого парня, с гармонью на гулянках, с лихим посвистом в поле, на какого-то чужого, усталого, поседевшего до срока человека, в груди у которого вместо горячего, живого сердца — холодный, неподъёмный комок мёртвой глины. Вставал он утром, а за окном уже светает, и слышно, как соседские ребятишки с визгом и смехом бегут на речку, и с горы доносится переливчатый свист сурка. А у него — ни единого желания встать, ни капли сил, чтобы оторвать голову от засаленной подушки. Лежит и смотрит в потолок, в замысловатые узоры из трещин на побелке, и думает: «Зачем?». Зачем идти косить, коли сено это, некогда пахнувшее летом и мёдом, теперь будет отдавать лишь пылью и прахом? Зачем ловить рыбу, коли она, даже самая жирная, покажется на вкус безвкусной, как варёная трава? Катерина будит его, в голосе её — сперва привычная утренняя суета, потом нарастающая тревога, а к полудню — доходящая до отчаяния злость. — Степан! День-то к вечеру клонится, а ты всё лежишь, как чурбак! Мужик ты или не мужик? Хлеб на стол кому добывать? Он поднимался, молча, как заведённый автомат, двигался, делал, что положено. Шёл в поле, брал в натруженные руки холодную рукоять косы. Руки-то помнят отработанное движение, тело само гнётся в привычном ритме, спина напрягается, но душа не участвует в этом действе. Она где-то сбоку стоит, отдельно, и смотрит на это со стороны, с холодным, почти посторонним любопытством, будто наблюдает за работой незнакомого человека. Косил он ровно, качественно, как и всегда, но не чувствовал ни сладкой усталости в мышцах, ни гордого удовлетворения от оставленной позади полосы скошенной травы. Лишь одну пустоту, зияющую, как прорва. Особенно невыносимо, нестерпимо тяжко становилось по вечерам. Сядет вся семья за большой, грубо сколоченный стол, Катерина наложит в миски густого, пахучего борща, с дымком, с чесноком, с ложкой сметаны. Сыновья, такие похожие на него молодого, уплетают за обе щеки, хвалят, шутят. А он возьмёт ложку, деревянную, тяжёлую, поднесёт ко рту, а проглотить не может. Стоит в горле тот самый комок, холодный и неодолимый. Он молча отодвинет тарелку. — Не лезет. Не хочу. Катерина смотрит на него — сначала с досадой и обидой, потом с глухой, щемящей тоской, а потом и с настоящим, леденящим страхом. Не пьёт он, не пропивает последнее, не бьёт её в пьяном угаре, на стороне баб не ищет утешения. А хуже, ей кажется, в сто раз хуже. Потому что не понять ей, не пронять, что же такое творится с её мужем, с её Степой. Будто невидимая, но прочная стена выросла между ними, стеклянная и звуконепроницаемая. Видит она его через неё, слышит его слова, а дотронуться, дойти до него, достучаться до его сердца не может никак. — Степа, да что с тобой, родной? — плачет она по ночам, ворочаясь на постели, её плечи вздрагивают. — Скажи хоть что-нибудь! Полюбил другую? Устал от меня? Говори уж, не томи! Он молча, не двигаясь, отворачивается к шершавой, прохладной стене. Какая другая? Ему и эта, самая лучшая, единственная, своя, стала не нужна. Никто не нужен. И сам он, его существование, его «я» — никому, даже самому себе, не нужно, не ценно, не имеет веса. Самое страшное, окончательно добившее его, случилось, когда на хутор пришло долгожданное письмо от старшего сына, Василия, того, что в городе на большом тракторном заводе работает. Писал, что премию дали за рацпредложение, фотографию чёрно-белую приложил — стоит с товарищами у нового трактора, улыбается во весь рот, глаза горят. Катерина обрадовалась, засуетилась, голосом задрожала, всем соседкам бегала показывала, сияя материнской гордостью. А Степан взял в руки глянцевый квадратик, посмотрел на снимок, на сына, на его счастливое, полное надежд лицо, и почувствовал… ничего. Ни отцовской, тёплой гордости, ни тихой радости за его успех. Пустота. Глубокая, бездонная. Будто смотрит на незнакомого, чужого парня с чужой фотографии. И тут его вдруг, с страшной, обжигающей ясностью, осенило: он и есть чужой. Настоящий, подлинный Степан, каким он был, куда-то исчез, испарился, а остался лишь этот чужак, этот пустой сосуд, надевший его кожу. Чужой в своей семье, чужой за своим столом, чужой в своём доме, чужой сам себе. Он вышел из куреня, не сказав ни слова, и пошёл, куда глаза глядят, дошёл до старого, заброшенного ветряка на самом краю хутора. Стоял там, прислонившись лбом к шершавому, потрескавшемуся дереву столба, и смотрел, как медленно, со скрипом, похожим на стон, поворачиваются его почерневшие, изодранные ветрами крылья. И подумал, что он — точь-в-точь как этот ветряк. Движется, шевелится, создаёт видимость жизни и работы, а толку никакого, смысла никакого. Силы в нём настоящей нет, души живой нет. Один пустой, истасканный остов. Мысль о том, чтобы наложить на себя руки, уйти, прекратить это бессмысленное существование, приходила ему в голову не раз. Она витала где-то на периферии сознания, тёмным, навязчивым пятном. Но и на это, на последний, отчаянный шаг, не хватало ни воли, ни даже какого-то остаточного чувства. Да и жалел он Катерину, ребят. Хотя и это чувство жалости было каким-то тусклым, приглушённым, доносящимся будто из другого, параллельного мира, где он когда-то жил и чувствовал по-настоящему. Однажды, в самом конце этого бесконечного лета, он пошёл в степь, далеко-далеко, куда глаза глядят, туда, где не видно ни куреней, ни дымков, ни признаков человеческой жизни. Шёл час, другой, не ощущая ни усталости, ни времени. Ноги сами, помимо воли, принесли его к старому, поросшему бурьяном кургану, под которым, по преданиям, спал вечным сном какой-то половецкий хан. Сел он на раскалённую землю, прислонился спиной к теплой, растрескавшейся глине кургана и закрыл глаза. И тут, в этой гробовой, вселенской тишине, нарушаемой лишь монотонным, назойливым стрекотом кузнечиков, он вдруг почувствовал не острую боль, не щемящую тоску, а просто огромную, всепоглощающую, вселенскую усталость. Усталость за все прожитые годы, за всю отмеренную ему жизнь, за всю эту бесконечную, изматывающую борьбу — с врагом на войне, с нуждой после, с землёй, с погодой, с самим собой, — борьбу, в которой он в итоге проиграл, сам не зная кому, когда и почему. Он не плакал. Слез не было, они, казалось, высохли навеки, как пересыхают в знойный год ручьи в степи. Он просто сидел, неподвижный, и ему казалось, что он понемногу, неотвратимо превращается в ту самую землю, в пыль под ногами, в сухую, колючую ветошку, катящуюся по воле ветра. И в этом странном, горьком ощущении растворения, исчезновения, было своё мучительное, но всё же успокоение. Вернулся он домой затемно, когда уже первые звёзды зажглись на тёмно-синем бархате неба. Катерина встретила его на пороге, лицо её было испуганным, серым, измождённым от бессонных ночей и непонятной тревоги. — Где ты был? Я уж думала… Бог знает что думала! Он посмотрел на неё, на её заплаканные, ввалившиеся глаза, на её исчерченные прожилками и заботами руки, сжимавшие косяк двери, и вдруг, впервые за много месяцев, сквозь толщу ледяного безразличия, ему слабо и неуверенно захотелось её обнять. Не потому что к нему вернулась радость или проклюнулся росток надежды. Нет. А потому что он, наконец, с мучительной ясностью понял: его усталость, его пустота, его немой, отчаянный крик в пустоту — это тоже часть их общей, сплетённой жизни. Его невысказанная боль — это тоже звук, который она слышит и которым мучается. Он не обнял её. Не хватило сил, порыв был слишком слаб. Он лишь медленно, с невероятным усилием, поднял свою грубую, тяжёлую, как из чугуна, руку и положил её ей на худое, трясущееся от слёз плечо. — Никуда я не делся, Катя, — хрипло, едва слышно выдавил он. — Я тут. И он переступил порог своего куреня, вступив в знакомый, пропахший хлебом и дымом полумрак. Бремя его, это чёрное, липкое бремя тоски, никуда не делось. Оно осталось с ним, приросло к плечам, придавленное к земле, как пласт неподъёмного, непаханного суглинка. Но он, стиснув зубы, нёс его дальше. Потому что иного пути, никакого другого выбора, у него не было и не могло быть. Только вперёд, через выжженную солнцем, безразличную степь, под низким, бездушным, вечным небом. День за днём. Шаг за шагом.