1.

      В году был всего один день, когда профессор Северус Снейп мог напиться до забытья. Шумные студенческие празднества, — у кого Самайн, у кого с подачи Дамблдора костюмированный Хэллоуин, — вызывали у него отвращение и злость. Сама необходимость что-то праздновать в скорбный день всегда отзывалась болью в душе Снейпа, а вокруг были радостные лица, и даже призраки — чего в потустороннем-то мире неймётся? — и те умудрялись иметь собственное торжество в это же время. Радовало, что в школе день всегда был выходным, и можно было, не показываясь на людях, заливать горе спиртным в одиночку. Пили в этот день многие, но, как говорится, за здравие, а не за упокой, и даже кретин Поттер-младший, похоже, не понимал, что праздновать совершенно нечего.       Вот и сегодня профессор пропустил пышные застолья, уединившись в своём кабинете с подходящим случаю запасом огневиски. На столе перед ним лежали три фотографии Лили Эванс: магловская, уже поблёкшая от времени и частой носки в карманах мантии, и две магических, хотя одна не двигалась — это колдо Снейп вырезал из большой общей карточки с несколькими ненавистными ему гриффиндорцами, и чары исчезли, лицо его музы замерло в не самом естественном виде. Зато другое фото радовало его все эти годы: Лили возле замка уютно куталась в красно-жёлтый шарф и, похоже, не знала, что её фотографируют. Обычно Снейп, открыв бутылку, долго смотрел на карточки, а потом залпом выпивал виски, убирал снимки в стол или просто переворачивал и отправлялся спать. Пить он не любил и многое отдал бы за возможность не иметь такого повода. За возможность если не праздновать со всеми, то хотя бы простить им безмятежное веселье, а себе самому — давний груз вины. Но прощение из года в год не желало появляться в его мыслях, и порой он подумывал, не усилить ли огневиски чем-нибудь из его арсенала зелий? А что, в старые времена английские пивовары вообще добавляли в пиво стрихнин ради усиления опьянения — и это маглы!       Так или иначе, очнулся Снейп от того, что больно ударился обо что-то плечом. Он слышал монотонный гул и не сразу понял, что это шум воды. Перед лицом стояла прозрачная, но мутная завеса, будто взгляд упирался в грязное стекло, но мужчина понимал, что никакого стекла нет.       За пеленой он вдруг увидел прекрасный силуэт обнажённой девушки. Она стояла спиной к нему, у большого зеркала, и расчёсывала непослушные каштановые волосы, которые казались такими знакомыми. Снейпа всё же удивил их цвет — для его сна эти волосы были недостаточно рыжие. Силуэт завораживал мужчину, он скользил восхищённым взглядом по её плечам, мягким локонам, спускающимся чуть ниже лопаток; не упустил из вида и красоту её фигуры.       Девушка чуть повернулась, и теперь он видел не только волшебные изгибы вполоборота, но и всё её отражение в зеркале. Профессор задержал дыхание, он никак не ожидал увидеть перед собой старосту с Гриффиндора, мисс Гермиону Грэйнджер. Но и отвести взгляд или просто закрыть глаза он не смог, настолько красива она была. Он видел, что в её глазах скрывается лёгкая грусть, что она смотрит на себя придирчиво. Закончив с расчёсыванием, она поправила волосы, почти прикрывавшие небольшую грудь, и откинула их назад, за плечи. Нежные округлости отразились в зеркале во всей красе, Гермиона покрутилась, оглядывая себя, и чуть нахмурилась.       Снейп шумно вздохнул. Она не обернулась; в ванну, больше похожую на маленький бассейн, ещё набиралась вода из двух кранов. Грохот потоков, брызги — всё это могло заглушить не только восторженный вздох. От слабого движения палочки в руке девушки краны закрылись, и в комнатке повисла тишина, нарушаемая тихим плеском редких капель.       «Конечно, я сплю», — еле уловимым шёпотом произнёс Снейп, на своё счастье не вслух. Под его щекой было что-то холодное и твёрдое. Кафельный пол ванной комнаты хогвартских старост, как он мог понять, хотя бывал здесь от силы несколько раз. И для сна ощущение пола под собой было слишком явным.       Гермиона повернулась лицом, и его взгляд скользнул по её фигуре уже не в отражении, а прямо перед ним. В висках отозвалась нарастающая головная боль, он словно пытался понять, почему всё это происходит и как началось.       В движениях Гермионы не было смущения, ведь она была здесь одна. Она потрогала воду пальцами ноги и присела на полотенце у самого края ванны, а после аккуратно спустилась вниз.       Снейп чувствовал, как в собственном виске, прижатом к полу, напряжённо отдаётся пульс, попробовал пошевелиться, приподнял голову, но обессиленные руки не слушались, сильно болели запястья, словно до этого он был связан. Мужчина переводил на них взгляд, но белые манжеты рубашки скрывали кожу. Он пошевелил рукой, и ему показалось, что он сквозь сон провёл ею по полу. Гермиона не замечала его, словно всё это и впрямь сон, но Снейп чувствовал, что его глаза открыты, что всё слишком реально — плеск воды, холод кафеля, даже сырой запах ванной, смешанный с ненавязчивыми ароматами шампуней и других средств, сквозняк, тянущийся вдоль его онемевшей спины. Он чувствовал, что ему не хватает воздуха, и с усилием приподнял руку к воротнику. Но при этом завеса дрогнула, смялась и, едва приподнявшись по краю, успела показать в узкой полоске ярко-голубую, не скрытую пеленой плитку, блеск прозрачной воды, отражающей свечи и витражные стены. Мужчина похолодел от ужаса. Он лежал на полу ванной комнаты под мантией-невидимкой, а прямо перед ним сидела в воде абсолютно реальная, наяву, Гермиона Грэйнджер.