Часть 1

У каждого рано или поздно наступает момент, когда, прикрыв глаза, ловишь себя на мысли: кого же Наруто ещё не довёл до кошмара? Для посторонних он всегда был солнцем — добрым, простодушным мальчишкой с дурашливой улыбкой, который спасал, вдохновлял и никогда не молчал о дружбе. Но для тех, кто видел его ближе, особенно для Саске, Наруто был ураганом: ворвался в жизнь без стука, ломал стены, вырывал корни, выжигал всё, что не вписывалось в его «правду». Он не спасал — карал. Саске мог бы стереть многое: лица павших, запах крови, даже собственное имя — если бы пришлось. Но не рычание Наруто. Не тот звериный звук, что вырвался из его горла в Долине Завершения — голос, который не был ни человеческим, ни звериным, а жил где-то между безумием и отчаянием. Эти слова до сих пор врезались в него, как заноза: «Ты бесишь меня своими глазами, Саске! Я вырву их и выброшу!» Тогда Саске не боялся — он не мог. Его полностью поглотило падение, и страх просто не дошёл до него. Но спустя три года, когда вокруг осталась гулкая пустота, когда сила перестала быть живой и стала холодным инструментом, те слова снова жалили. Наруто для многих был светом, а для Саске — вечным напоминанием о тьме: о том, как слепит свет. Он сидел у стены пещеры, где тьма была густой, словно смола; даже блеклый факел не разрезал её. Воздух стоял, пропитан глиной, металлом и ароматом чего-то старого, как будто здесь кто-то давно умер, а тело всё ещё не нашли. Пальцы сжали край кимоно — там, под складкой, лежала бумажка: записка, где было больше боли, чем чернил. Он носил её, как носил шрамы — не чтобы пожалеть, а чтобы доказать себе, что всё это было на самом деле. Что с ним когда-то ещё разговаривали не через бой и обвинения, а просто… говорили. Саске тихо выдохнул; воздух вышел хрипло, как будто легкие не привыкли к тишине. В голове мелькнуло лицо брата — нет, не Итачи, а тот брат, что держал его за руку в другом смысле: Наруто. Дурак, который называл его другом, хотя Саске не верил, что умеет быть им. Дурак, который лез ради него в пламя и грязь, орал о спасении так, будто Саске нуждался в спасителе. Как будто у него не было выбора. «Наруто…» — имя резало, как нож. В нём было слишком много: боль, признание, стыд. Саске ненавидел его, потому что Наруто был тем, кем он не смог стать — тем, кто прощал, кто не ломался и оставался собой, даже потеряв всё. А Саске… он потерял себя тогда, на каменном уступе, когда впервые отпустил руку брата и позволил крови говорить за него. Он понимал, что Наруто видел в нём не врага, а человека, которого нужно вернуть — как сломанную игрушку, которую можно починить силой дружбы. И, возможно, когда-то он хотел в это верить. Хотел, чтобы кто-то действительно вернул его. Но с годами всё, что связывало его с миром, превращалось в пепел. Даже ненависть стала привычкой — таким же естественным дыханием. Он провёл рукой по лицу. Кожа была холодная, глаза сухие. Слёз не осталось — только пустота. Пещера словно дышала вместе с ним; откуда-то в глубине доносилось ритмичное капанье воды — ровное, почти гипнотическое. Иногда ему снился Наруто — не тот растрёпанный мальчишка с идиотской улыбкой, а тот с кровавыми глазами и когтями, с лицом, искажённым зверем. Он стоял напротив, как тогда, и шептал: «Ты мне нужен, Саске…» — но голос уже не был человеческим. Сны всегда заканчивались одинаково: Саске рвал горло криком, просыпался в холодном поту и долго не понимал, где находится. Он пытался убеждать себя, что это — лишь воспоминания, что Наруто остался в прошлом. Но в каждом новом бою, в каждой мысленной встрече, то рычание возвращалось. Он не мог выбросить из головы тот взгляд — не человека, не зверя, не врага. Взгляд того, кто понимал до боли. «Ты не имеешь права понимать меня», — когда-то сказал он Наруто. Но Наруто понимал. Слишком хорошо. Саске ненавидел его за это — за то, что за его холодом Наруто видел не только ярость, но и рану: мальчика, стоящего у тел родителей и не знающего, куда деть руки. Наруто всегда нырял в самые глубины, в трещины чужих душ. И, может быть, поэтому Саске так и не смог вырвать его из сердца. Он посмотрел на ладони. Раньше они дрожали; теперь — нет. В его спокойствии не было мира: скорее — равнодушие. Страх ушёл вместе с тем, что делало его живым. И всё же… Он помнил, как Наруто смеялся, как хлопал по плечу, как обещал: однажды они будут рядом — не по разные стороны мечей, а вместе. Дурак. Саске усмехнулся — сухо, почти бесшумно. Смех был как скрежет. Он не верил в эти обещания, но где-то глубоко, там, где когда-то билось сердце, теплилась крошечная искра, которую не смогли погасить ни Данзо, ни Орочимару, ни он сам. Искра, возможно, разожжённая Наруто. И если честно… возможно, именно она не давала ему умереть. Может быть, кошмар Наруто был вовсе не в его силе или звере, а в том, что он умел заставлять людей чувствовать — даже тех, кто этого не хотел. Саске поднял голову и, глядя в тёмную глубину пещеры, тихо прошептал, будто кто-то мог услышать: — Ты всё ещё бесишь меня, Наруто. В голосе не было злобы — только усталость и тоска. Он потянулся, чувствуя, как хрустят плечи; в голове пульсировала тяжёлая мысль: надо собираться. Лучше было вернуться к кошкам — они не задавали вопросов, не смотрели насквозь, не напоминали, что внутри него ещё кто-то живёт. Кошки не говорили, что он похож на брата. Он и так это знал — и ненавидел каждое отражение. Сейчас же хотел не ненавидеть, а просто выдохнуть. Может, начать пить больше кошачьей мяты, чтобы эмоции не мешали действовать. Слабость не позволительна — не сейчас, когда так много поставлено на кон. Он взглянул на свитки рядом: запах дыма, подсохшие чернила — записи Сая. Почерк ровный, отточенный, будто отчёт для Данзо. Каждая строчка была как лезвие. Он помнил, как держал эти свитки и думал, что эта «мышь» больше творит хаос, чем приносит ясность. Да, информации было достаточно, но вместо точных фактов — полуправды, намёки, щели. Как будто она либо понятия не имела, что делает, либо знала слишком многое, чтобы говорить прямо. — Бестолковая, — пробормотал он, выпрямляясь. — Всегда рядом с бедой. Часть его, хоть и раздражённая, понимала: Сай — не просто пешка. Она связана с теми корнями, что прорастают в сердцевине Конохи — Данзо, Корень. Если он хотел докопаться до Итачи, сперва нужно было раскрыть эту сеть: понять, кого брат прикрывал, кого спасал, кого предавал. Он устало прикрыл глаза. Образы Итачи снова всплыли — холодный, спокойный, с тем странным выражением, без жалости и без злобы; только понимание. Саске скривился. — По-правде, — тихо произнёс он, — его стоило назвать в честь лани. Он усмехнулся, глядя в стену, где тени плясали от факела. — Слишком быстро этот олень ускользает от меня. Итачи всегда исчезал: то на миссии, то из жизни, то из Конохи. Теперь, когда Саске стал достаточно сильным, чтобы догнать, брат снова ускользал — как будто это игра, где Итачи всегда на шаг впереди. — Нет бы остановиться, — пробормотал он с раздражением, — объяснить хоть что-то. Нет, он должен молчать и оставлять меня с этой акулой. Кисаме. Слишком много воды в нём — в прямом и переносном смысле. Он смеялся, шутил даже перед лицом смерти, и каждое его слово точило нервы. Если провести с ним пару дней, казалось, что он начнёт разговаривать сам с собой, лишь бы заглушить постоянный хриплый смех. — Рыба, — выдохнул Саске с отвращением. — Вот с кем он меня оставил. Убить его нельзя — не потому что жалко, а потому что потом придётся объяснять Итачи, куда дел его напарника. Он отряхнул плащ, капюшон соскользнул, и тень волос упала на глаза. Снова тьма, снова пустота. Надо было идти. Разбирать, искать, ломать. Он не из тех, кто ждёт — он из тех, кто идёт и режет. Снаружи было серо: предрассветная мгла, похожая на старую фотографию. Холодный воздух пахнул пылью и соснами; вдалеке крикнула одинокая птица, пронзительно напомнив, что мир продолжает жить. На горизонте маячили Корень, Данзо, его люди — и Итачи. Его вечная цель, его крест. Он провёл рукой по виску: чакра шарингана едва заметно гудела. Всё было готово. Он больше не был плачущим ребёнком у руин клана — он стал оружием. И если ради правды придётся перекусить пару корней, он отрежет их без сожалений. Саске вздохнул; ему так не хотелось ничего делать, он хотел просто лечь и уснуть. Но нельзя — планов слишком много, и если их не выполнить… его брата убьют. Саске задержал дыхание, прислонившись к стволу дерева. Воздух пах сыростью и прелыми листьями — осень добиралась и до этих мест. Мягкий шорох под ногами казался громче, чем обычно. Он устало прикрыл глаза. В груди будто свивалось что-то беспокойное, липкое, не дающее покоя. — Орочимару… — имя сорвалось с губ тихо, словно тень, как будто сам звук этого имени был чем-то запретным. Вернуться? Снова туда, где запах лекарств и ядов смешан с тишиной лабораторий… где всё просто — нет чувств, нет сожалений, есть лишь сила. Он почти убедил себя, что это лучше. Почти. Но память об Итачи давила сильнее. Всё время казалось — если он не поспешит, если хоть немного замедлится, брат просто… исчезнет. Снова. Словно никогда и не существовал. И тогда — зачем всё это было? Вдалеке, меж стволов, мелькнула тень. Гибкая, плавная. Знакомая. Саске мгновенно напрягся, рука легла на эфес меча. — Ты выглядишь уставшим, — раздался низкий, тягучий голос, из которого сочился яд. Орочимару, как всегда, будто возник из воздуха, с той самой ленивой улыбкой, от которой по спине бежали мурашки. — А ты всё такой же навязчивый, — холодно отозвался Саске, не убирая руки.