Цена одной жизни

Еще до того, как стихли отголоски канонады в карьере, Громила и его люди вернулись. Впереди них, держа за руку перепуганную, но невредимую девочку, шел один из бойцов «Молота». Он подвел ее к Марку. — Папа! — девочка бросилась к отцу. Марк, не в силах вымолвить слово, рухнул на колени и сжал ее в объятиях, его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Он был спасен. Ценой, которую он еще не осознавал. Громила тем временем подошел к Вене, с наслаждением вытирая грязную ладонь о бронежилет. —Ну что, шеф? — его ухмылка была довольной. — Заказ выполнен. Что еще сделать? Может, кому-нибудь еще «привет» передать? Вена смотрел на него, его лицо было непроницаемым. Он поднял планшет. —Все ли мертвы? Громила рассмеялся — коротким, сухим, как выстрел, смехом. —Так точно. Ни одного дыхания. Прямо скажу, с тобой работать — одно удовольствие. Прямолинейно. А не как наш нынешний, все какие-то тонкости да полумеры. — Он с явным уважением оглядел Вену с ног до головы. — Нам бы такого начальника. Вена кивнул, принимая это как данность, а не как комплимент. Его пальцы снова задвигались. —Благодарю. И передайте привет нашему общему с Берлином другу Будапешту. Ухмылка Громилы стала еще шире. Он понял. Это был не просто «привет». Это было сообщение: Вена в курсе их связей и теперь является частью этой игры. —Передадим непременно! — он щелкнул каской в небрежном салюте, развернулся и, помахав на прощание рукой, повел свою команду прочь. Когда они ушли, а Марк увел дочь, в командный центр вошел Берлин. Его лицо было серым от усталости и горя. —Подвели итоги, — его голос был глухим. — Из двадцати восьми новобранцев... двадцать погибло на месте. Еще восемь на операционных столах. Шансов... почти нет. Он посмотрел на Вену, который стоял, глядя в пустоту. Они спасли одну жизнь. Они уничтожили врага. Но цена... Берлин видел, как эта цена навсегда отпечаталась в глазах его друга. Вена медленно поднял планшет. Электронный голос прозвучал тихо, без всякого металла, почти как шепот: —Я понял. Они оставляют нам выбор. Или мы играем по их правилам... или мы становимся статистикой. Он не смотрел на Берлина. Он смотрел на карту, где только что была проведена операция возмездия. Его первая операция, где он думал на языке стали. И он понимал — это был только первый урок. И следующие будут еще дороже. Вена молча тронул Берлина за локоть и кивком показал в сторону их общей комнаты. Та самая комната, что когда-то была лишь временным пристанищем, теперь стала молчаливым свидетельством их странного сосуществования. Берлин, обессиленный, лишь кивнул и поплелся вперед, плечи его были согнуты под невидимой тяжестью. Но Вена не пошел за ним сразу. Он остался в командном центре, в светящейся синевой экранов тишине. Его взгляд блуждал по карте, где несколько часов назад он разыграл свою первую кровавую партию. Теперь он мысленно расставлял новые фигуры, предугадывая ход противника. Они ответят. Обязательно ответят. Но как? Прямой штурм? Диверсия? Или что-то точечное, в отместку за уничтоженный их отряд? Он просидел так несколько часов. Мысли текли медленнее, превращаясь из четких логических цепочек в мутные, тревожные образы. Пламя. Взрывы. Беззвучные крики. Мозг, перегруженный адреналином и горем, начал отключаться. Веки налились свинцом и предательски слипались. Собрав последние силы, Вена поднялся. Взяв планшет — свой голос, свое оружие, свое проклятие — он побрел в комнату. Берлин уже спал тяжким, вырубленным сном, когда дверь тихо скрипнула. Вена вошел, его движения были медленными и механическими. Он подключил планшет к зарядке, и маленький индикатор загорелся мягким зеленым светом, освещая его бледное, изможденное лицо. Он не стал раздеваться. Не стал расправлять одеяло. Скинув только ботинки, он в изнеможении рухнул на неубранную кровать лицом вниз, словно подкошенный. Одну руку он инстинктивно засунул под подушку, сжимая пальцы в кулак, даже во сне готовый к борьбе. Его дыхание почти сразу стало глубоким и тяжелым. Но сон не принес покоя. За закрытыми веками его разум, не в силах остановиться, продолжал проигрывать карты сражений, которые были еще впереди. Даже в отключке он оставался стратегом, заложником собственного мозга, обреченного на вечную войну.