ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ: ТРИГГЕР

Урок алгебры был скучным даже для Лии. Она смотрела в окно, где по серому небу тащились низкие тучи, и думала не об «иксах», а о том, что на физре после этого урока придётся опять видеть довольную рожу физрука, который вечно подкалывал её за «мужские» тренировки. Мысль была неприятной, как камешек в ботинке. — Романова, к доске. Вздохнув про себя, она встала. У доски было проще — там можно было не слышать, как сзади Лёха Сомов что-то бормочет. Он был тем самым «другом», которого зовут, потому что все идут, и отказываться неловко. Лия его терпеть не могла. Он был как шум — постоянный, раздражающий и абсолютно бессмысленный. Она начала решать задачу, выводя мелом ровные строчки. В голове крутилось: «Сначала выразить игрек... подставить... черт, мел ломается... Почему он не замолчит?» — Эй, Ромашка, — шипел сзади Лёха, — не сломай доску, а то физрук потом обидится, ты ж его главная качалка в зале. Она стиснула зубы. Игнорировать. Просто игнорировать. Она научилась этому давно. Сделать лицо каменным, а мысли — пустыми. Включить внутри белый шум. Но её белый шум был сломан. Потому что на второй парте впереди сидел Джаспер. И она знала, что он чувствует. Чувствует её раздражение, эту мелкую, гадкую злобу, которая копилась у неё в груди. И чувствует тупую, наглую волну удовольствия, которую испускал Лёха. Она видела, как плечи Джаспера напряглись, как его рука сжала ручку так, что та треснула. Она ловила его взгляд — золотистый, полный немого вопроса: «Что это? Почему он смеет?» «Не смотри, — мысленно посылала она ему. — Это не важно. Это просто грязь». Она закончила у доски и пошла на место. Голова гудела от напряжения — держать себя в руках и одновременно быть щитом для Джаспера было тяжело. Она так устала, что не заметила, как Лёха, видя её абсолютное равнодушие, покраснел от злости. Его тупая бравада требовала реакции. Любой. Когда она уже почти села, он дёрнул стул. Падение не было красивым или драматичным. Это было глупо, больно и унизительно. Она ударилась боком о соседнюю парту — тупой, сокрушающий удар, от которого перехватило дыхание. Потом голова со всего размаху шлёпнулась об пол. В ушах зазвенело. В классе на секунду стало тихо. Потом раздался сдавленный смешок. Лежать на грязном школьном линолеуме, чувствуя, как по щеке растекается жар от стыда, а в боку пульсирует дикая боль... Это было хуже всего. В этот момент она не была ни расчётливой, ни сильной. Она была просто девочкой, которой больно и которую все видят. Она подняла голову. Первое, что она увидела — испуганное лицо учительницы. Потом — торжествующую ухмылку Лёхи. А потом... Джаспера. Он уже стоял. Весь, от кончиков пальцев до прядей медных волос, был одним сплошным напряжением. Но не так, как раньше — от голода или паники. Он был напряжён, как лезвие перед ударом. Его глаза, обычно такие страдальческие, были теперь пустыми и холодными. В них не было жалости к ней. В них была только оценка угрозы и готовность эту угрозу ликвидировать. Он смотрел на Лёху, но видимо, для него тот уже был не человеком, а просто помехой, которую нужно убрать с дороги. Их взгляды встретились. В его — немой вопрос, полный такой древней, чужой ярости, что у неё похолодело внутри. В её — паника. Не за себя. За него. «Нет, — кричало в ней. — Не здесь. Не из-за такого дерьма, как он». Она едва заметно покачала головой. Стой. Джаспер замер. Казалось, он не дышит. Потом медленно, с нечеловеческим усилием, разжал кулаки и сел обратно. Но он не смотрел больше в тетрадь. Он смотрел на Лёху. И этот взгляд был страшнее любых слов. — Лия! — вскрикнула учительница. — Ты как? —Всё нормально, — выдавила она из себя, пытаясь встать. Боль в боку пронзила её, как нож. Она застонала, не в силах сдержаться, и снова осела на пол. В глазах потемнело. «Трещина? Ушиб? Чёрт, только не это... Физра...» — В медпункт! Срочно! — засуетилась учительница. — Кто-нибудь, помогите! Джаспер уже был рядом. Он не спрашивал. Он просто взял её под локоть, его хватка была твёрдой, но нежной — он чувствовал, где ей больно. Его другое плечо стало ей опорой. — Я помогу донести, — сказал он тихо, и его голос звучал хрипло, будто через силу. Их странная процессия — она, прихрамывающая и бледная, и он, бледный и тихий, как смерть, — вышла в коридор. Как только дверь закрылась, Лия прислонилась к стене, закрыв глаза. Слёзы, которые она не позволила себе пролить в классе, подступили к горлу комом. —Глупо... — прошептала она, с ненавистью к самой себе. — Так глупо... —Я его... — начал Джаспер, и в его голосе вновь зазвучало то самое, дикое. —Нет, — резко перебила она, открывая глаза. Они были влажными, но ясными. — Не ты. Ты сейчас... ты еле держишься. Я это вижу. Она видела. Он дрожал — не от слабости, а от сдерживаемой ярости. За неё. Его контроль, за который они так боролись, висел на волоске. — Послушай, — она повернулась к нему, игнорируя боль. — Он — мусор. Он даже не стоит того, чтобы ты... чтобы ты сорвался. Понял? Мы разберёмся. Но не так. Не сейчас. Он смотрел на синяк, расплывавшийся у неё на виске. Его лицо исказила гримаса настоящей, физической боли — будто его самого ударили. —Но он тебя... — его голос сорвался. —Да, — просто сказала Лия. — Но я ещё жива. И мне сейчас нужен не мститель, а... врач. И друг. Проводи меня к Карлайлу. Она назвала его другом. Не союзником, не активом, не пациентом. Другом. И это слово подействовало на него сильнее, чем приказ. Он кивнул, сглотнув что-то в горле, и снова осторожно взял её под руку. — Идём, — сказал он. — Держись за меня. И они пошли по коридору — двое белых как полотно, шатающихся от боли и ярости, но держащихся друг за друга. Впервые не как тренер и подопечный, а как двое, кого жизнь (и один тупой хам) поставили по одну сторону баррикады. И эта баррикада теперь была общей. А в классе алгебры Лёха Сомов, пытаясь отшутиться, брякнул: «Чё, упала — не встала?». Но смешка не получилось. Потому что даже он почувствовал, как после ухода этих двоих в классе повисла странная, тяжёлая тишина. И взгляд того бледного новенького, который он поймал в последнюю секунду, пришёл к нему потом в кошмарах. Беззвучный, пустой и обещающий что-то такое, чего Лёха не мог понять, но боялся до дрожи в коленках.