Глава 3

Визиты в неприметное кирпичное здание Павлова считала самым неприятным моментом в работе следователя отдела по расследованию убийств. Хотя она и подозревала, что коллеги-мужчины впечатлительны в не меньшей степени, ей никак нельзя было показывать свою слабость. Мужчины слишком хорошо умели угадывать болевые точки и тут же устремляли в них едкие стрелы своих колкостей и шуточек. Она научилась с ледяным спокойствием взирать на самое худшее, что мог предложить секционный стол морга. Никто и не догадывался, чего ей стоило с такой невозмутимостью переступать порог этого здания. Она знала, что коллеги считают ее бесстрашной Ириной Павловой, стервой со стальными нервами. Правда, сейчас, находясь в своей машине на стоянке возле морга, она не чувствовала себя ни бесстрашной, ни стальной. Прошлой ночью она неважно спала. Впервые за последние несколько недель Неклюдов вновь ворвался в ее сны, и она проснулась в холодном поту, чувствуя, как ломит руки от старых ран. Она посмотрела на свои изуродованные шрамами ладони, и ее вдруг охватило желание немедленно завести двигатель и уехать прочь, только чтобы избежать процедуры, которая ожидала ее в этом здании. В конце концов, она не обязана находиться здесь, ведь речь шла о преступлении, совершенном в Ногинске, и это была не ее епархия. Но Ира никогда не была трусливой и гордилась этим. Она вышла из машины, сильно хлопнула дверцей и направилась в морг. Она прибыла последней, в лаборатории вскрытия ее уже ожидали трое коллег, которые приветствовали ее кивком. Кривицкий был одет в безразмерный операционный халат и пышный бумажный колпак. Со стороны он был похож на тучную домохозяйку с сеткой на голове. — Что я пропустила? — спросила Павлова, тоже надевая халат, призванный защитить ее одежду от любых неожиданностей. — Не так уж много. Мы только поговорили про скотч, которым были связаны конечности. Вскрытие проводила доктор Марина Владимировна Нарочинская. «Королева мертвых» — так окрестили ее в отделе по расследованию убийств, когда год назад она заступила на должность патологоанатома судебно-медицинской службы города Москвы и Московской области. Сам доктор Гафуров переманил ее в Москву из Санкт-Петербурга, где она с успехом преподавала в медицинском университете. А вскоре и местная пресса радостно подхватила это прозвище. На свое первое судебное слушание в Москве, где она выступала со стороны службы патологоанатомов, Нарочинская явилась в глухом черном платье. Телекамеры с удовольствием следили за ее по-королевски величавой фигурой, когда она стремительно поднималась по ступенькам здания суда — женщина с поразительно бледным лицом, на котором выделялись тронутые красной помадой губы, с кипельно-белыми волосами до плеч и прямой челкой. Выступая перед судом, она была на редкость невозмутима. Когда адвокат, исчерпав свой резерв обаяния и лести, опустился до откровенной пошлости, доктор Нарочинская продолжала отвечать на его вопросы с железной логикой, с неизменной улыбкой Моны Лизы на устах. Пресса любила ее. Адвокаты до смерти боялись. А полицейские, следователи и прокуроры одновременно и робели, и испытывали восхищение перед этой женщиной, которая решила провести остаток дней своих рядом со смертью. Доктор Нарочинская руководила вскрытием с присущей ей бесстрастностью. Ее ассистент Василиса, с виду тоже невозмутимая, аккуратно разложила инструменты и установила свет. Оба врача смотрели на тело Игоря Лесина отстраненным взглядом ученых. Трупное окоченение уже не было так ярко выражено, как вчера, и сейчас Лесин лежал расслабленно. Скотч сняли, трусы тоже, и кровь в основном была смыта с тела. Его руки безвольно свисали по бокам, опухшие и багровые, в трупных пятнах. Но сейчас всеобщее внимание было приковано к глубокой ране на шее. — Завершающий смертельный удар, — констатировала Нарочинская и линейкой измерила рану. — Четырнадцать сантиметров. — Странно, что она не кажется такой длинной, — сказал Кривицкий. — Это потому, что лезвие прошло по линиям Лангера, то есть как раз в зоне максимальной растяжимости кожи. Затем кожа сократилась, и отверстие зрительно уменьшилось. На самом деле рана длиннее, чем кажется. — Шпатель для отдавливания языка? — спросила Василиса. — Спасибо. — Марина взяла из рук ассистентки шпатель и аккуратно просунула закругленный деревянный кончик в рану, бормоча себе под нос: — Скажи а-а-а. — Какого черта? — недоуменно произнес Геннадий Ильич. — Я измеряю глубину раны. Почти пять сантиметров. После этого Нарочинская поднесла к ране лупу и вгляделась в развороченную полость. — Перерезаны одновременно левая сонная артерия и левая яремная вена. Задета и трахея. Уровень трахеального проникновения, чуть ниже щитовидного хряща, заставляет меня сделать вывод, что перед нанесением удара шея была растянута. — Она взглянула на следователей. — Ваш неизвестный убийца оттянул голову жертвы назад, а потом уже совершил намеренный удар. — Экзекуцию, — уточнил Кривицкий. Павлова вспомнила, как в лучах ультрафиолета светились волоски, приклеившиеся к забрызганной кровью стене. Это были волосы Игоря Лесина, вырванные в тот момент, когда лезвие вонзилось в кожу. — Что это было за лезвие? — спросила она. Нарочинская не сразу ответила на вопрос. Вместо этого она повернулась к Василисе и попросила: — Клейкую ленту. — У меня все готово. — Я стяну края раны, а ты наложишь ленту. Геннадий хмыкнул, догадавшись, что они собираются делать. — Вы опять хотите заклеить его? Марина Владимировна бросила на него насмешливый взгляд. — Вы предпочитаете суперклей? — Лентой вы закрепите его голову, я правильно понял? — Да бросьте, Геннадий Ильич. Скотчем голову не приклеишь. — Она вновь посмотрела сквозь лупу и кивнула. — Отлично, Василиса. Теперь я вижу. — Видите что? — Чудеса, которые творит скотч. Ирина Алексеевна, вы, кажется, интересовались лезвием? — Умоляю, только не говорите, что это был скальпель. — Нет, это не скальпель. Взгляните. Павлова взяла лупу и вгляделась в рану. Под прозрачным скотчем явственно просматривались параллельные бороздки, которые тянулись вдоль одного края раны. — Зубчатое лезвие, — сказала она. — На первый взгляд, похоже. Павлова оторвалась от лупы и встретила спокойный взгляд Нарочинской. — Но на самом деле это не так? — Резец не имел зазубрин, поскольку другой край раны абсолютно гладкий. Вы заметили, что параллельные бороздки появляются только на одной трети разреза? Они не тянутся по всей длине. Так вот эти следы остались там, где лезвие вытаскивали. Убийца вонзил лезвие под левой челюстью, потом вел его к кадыку, а остановился на краю трахеального кольца. Бороздки появляются в том месте, где он закончил надрез и слегка повернул лезвие, чтобы его вытащить. — Так откуда эти борозды? — На орудии убийства зазубрины имеются лишь на оборотной стороне, и именно они оставляют параллельные борозды. — Нарочинская снова посмотрела на Павлову. — Мы имеем дело с типичным охотничьим ножом. Охотник. Павлова взглянула на широкие мускулистые плечи Игоря Лесина и подумала: «Это не тот мужчина, который согласится на роль добычи». — Так, позвольте мне выяснить один вопрос, — вмешался Кривицкий. — Выходит, жертва, этот доктор Тяжелоатлет, спокойно наблюдает, как наш злодей достает огромный охотничий нож, и позволяет полоснуть им по своему горлу? — Не забывайте, что он связан по рукам и ногам, — заметила Нарочинская. — Плевать, пусть даже он был бы связан как Тутанхамон. Любой нормальный мужик сражался бы, как зверь. — Пожалуй, он прав, — согласилась Павлова. — Даже со связанными конечностями можно сопротивляться. Можно брыкаться, наносить удары головой. А он мирно сидел, привалившись к стене. Марина Владимировна выпрямилась. На какое-то время она замерла и в своем хирургическом халате стала похожа на настоятельницу монастыря. Потом, обернувшись к Василисе, произнесла: — Дай мне мокрое полотенце. И посвети-ка сюда. Давай протрем его как следует и осмотрим кожу. Каждый сантиметр. — Что мы ищем? — спросил Геннадий. — Я вам скажу, когда увижу. Буквально через какие-то мгновения, подняв правую руку мертвеца, Нарочанская разглядела отметины на боку. Под лупой явственно обозначились две розоватые шишки. Она провела по ним пальцем. — Волдыри. Тройная реакция Льюиса. — Льюиса что? — спросила Павлова. — Тройная реакция Льюиса. Это особая реакция кожи. Сначала наблюдается эритема — красные пятнышки, а потом воспалительная гиперемия, вызванная расширением артерий. И, наконец, на финальной стадии, появляются волдыри как следствие повышенной сосудистой проницаемости. — Мне это очень напоминает след от электрошокера, — сказала Ира. Нарочинская кивнула. — Точно. Это классическая реакция кожи на удар током. Именно этим он и вывел его из строя. Одного разряда достаточно, чтобы человек полностью утратил нервно-мышечный контроль. За это время можно успеть связать его по рукам и ногам. — И как долго держатся эти волдыри? — На живом теле они обычно пропадают через пару часов. — А на мертвом? — Смерть останавливает процессы в коже. Поэтому мы до сих пор и видим их. Хотя они еле различимы. — Выходит, он умер в течение двух часов после получения удара током? — Совершенно верно. — Но ведь электрошокер вырубает человека всего на несколько минут, — возразил ККривицкий. — На пять, ну на десять максимум. Чтобы вывести жертву из строя, убийца должен был повторно ударить его током. — Поэтому будем искать другие следы, — согласилась Марина. Она направила луч лампы ниже вдоль тела. Яркий свет безжалостно скользнул по гениталиям Лесина. До сих пор Павлова избегала смотреть на эти анатомические детали. Ей всегда казалось, что разглядывание половых органов трупа есть не что иное, как очередное надругательство над жертвой. Сейчас, когда пучок света сосредоточился на вялом пенисе и мошонке, Игорь Лесина выглядел особенно беспомощным. — Еще волдыри, — сказала Нарочинская, стирая кровь с кожи. — Вот здесь, в нижней части брюшины. — И на бедре, — тихо произнесла Павлова. Марина подняла взгляд. — Где? Ира указала на еле различимые отметины слева от мошонки жертвы. Вот они, последние трагические моменты жизни Лесина, подумала Ира. Он в полном сознании, но не может шевельнуться. Не может защитить себя. Накачанные мышцы, долгие часы тренировок в спортзале — все напрасно, потому что тело ему больше не подчиняется. Мускулы парализованы электрическим разрядом, который пронзил нервную систему. Его тащат из спальни словно тупую корову на бойню. А потом сажают к стене, чтобы он мог наблюдать за тем, что будет происходить дальше. Но эффект от электрошокера кратковременный. Вскоре его мышцы вновь наливаются силой, пальцы сжимаются в кулаки. Он видит, как насилуют его жену, и ярость наполняет его тело адреналином. На этот раз он двигается, мышцы подчиняются ему. Он пытается подняться, но звон разбившейся чашки, упавшей с колен, выдает его. Следует очередной удар электрошокером, и он опять валится как мешок. Она смотрела на лицо Игоря Лесина, в его открытые глаза и пыталась представить, какие зрительные образы запечатлел его мозг в последние минуты жизни. Собственные ноги, беспомощно вытянутые вперед. Жена, распластанная на бежевом ковре. И нож, зажатый в руке охотника, замахнувшегося для смертельного удара. * * * В комнате отдыха шумно. Со стороны мы похожи на зверей, запертых в клетке. Орет телевизор, а металлические ступени лестницы, ведущие к верхнему ярусу камер, клацают от каждого шага. С нас не спускают глаз. Камеры видеонаблюдения повсюду — в душе, даже в туалете. Сверху, из окон сторожевой будки, охранники смотрят, как мы копошимся в этом колодце. Они видят каждое наше движение. Тюрьма представляет собой шестиуровневое здание; это новейшее исправительное учреждение, чудо техники. Замки не имеют ключей и открываются с компьютерного терминала в сторожевой башне. Команды подаются обезличенными голосами по селектору. Двери в камеры открывают пультом дистанционного управления, при этом охранников мы не видим. Иногда я задаюсь вопросом: а живые ли это существа, или нас сторожат роботы, чьи силуэты мы можем разглядеть за стеклом? Впрочем, мне безразлично, кто следит за мной — человек или машина, ведь все равно им не проникнуть в мои мысли; не пробраться в мир моих мрачных фантазий. Этот мир принадлежит только мне. Вот и сейчас, когда я сижу перед телевизором и смотрю шестичасовой выпуск новостей, я вновь погружаюсь в свой мир. С экрана улыбается женщина-диктор, и она сопровождает меня в моих фантазиях. Я вижу облако ее черных волос на подушке. Вижу, как блестит от пота ее кожа. Но в моем мире она не улыбается; о нет, ее глаза широко раскрыты,огромные зрачки кажутся бездонными, а губы искажены гримасой ужаса. Все это я представляю себе, глядя на хорошенькую дикторшу в изумрудно-зеленом костюме. Я вижу ее улыбку, слышу ее хорошо поставленный голос, и мне интересно, как будут звучать ее вопли. Но вот на экране появляется новая картинка, и мысли о дикторше испаряются. Репортер стоит перед домом доктора Игоря Лесина в Ногинске. Мрачным голосом он извещаето том, что спустя двое суток после убийства доктора и похищения его жены никто не задержан. Я уже слышал об этом деле. И вот я придвигаюсь ближе, пристально вглядываюсь в экран, жду, когда мелькнет знакомое лицо. Наконец я вижу ее. Камера показывает ее лицо крупным планом, когда она выходит из дома. Следом за ней выплывает какой-то громила. Они останавливаются во дворе, беседуют о чем-то, не догадываясь о том, что все это время за ними наблюдает телекамера. Мужчина выглядит грубым и неопрятным, с обвисшими щеками и зачесанными на лысину прядями волос. Рядом с ним она кажется маленькой и хрупкой. Как давно я ее не видел, и с тех пор она очень изменилась. Хотя ее волосы — все те же непослушные, хотя и с попыткой уложить, блондинистые шёлковые волосы , и одета она в очередной брючный костюм темно-синего цвета. Пиджак смотрится чуть великоватым, но это и неудивительно на такой худышке. Но вот в лице что-то изменилось. Когда-то в его прямых чертах сквозила уверенность, оно было не то чтобы красивым, но привлекало внимание — возможно, потому, что в глазах светился незаурядный ум. Сейчас она выглядит усталой и встревоженной. Она явно похудела. Это видно по ее лицу, по впалым щекам. Она вдруг замечает телекамеру и устремляет взгляд прямо на меня, ее глаза видят меня так же, как и мои ее, как будто мы стоим друг против друга. У нас общая история, интимный опыт общения, и мы навеки связаны, словно любовники. Я поднимаюсь с дивана и подхожу к телевизору. Прижимаю ладонь к экрану. Я не слушаю, что говорит репортер, мое внимание сосредоточено только на ее лице. Моя маленькая Ииирррааа. Как твои ручки, все еще беспокоят тебя? Ты все еще чешешь ладони, как тогда, в зале суда? Тебе эти шрамы так же дороги, как и мне? Ты тоже воспринимаешь их как отметины любви? Как напоминание о моих чувствах к тебе? «Отойди от экрана, черт тебя дери! Ничего не видно!» — раздается чей-то вопль. Я не двигаюсь. Я стою перед экраном, касаюсь ее лица, вспоминаю, с каким смирением смотрели на меня эти изумрудные глаза. Вспоминаю ее шелковистую кожу. Безупречная кожа, не обезображенная макияжем. «Уйди, придурок!» Она вдруг исчезает с экрана. Вместо нее опять появляется дикторша в изумрудно-зеленом костюме. Еще минуту назад я был готов впустить в свой мир эту напомаженную пресную куклу. Теперь она для меня не более чем очередное хорошенькое личико, еще одна нежная шейка. Один мимолетный взгляд на Павлову Ирину напомнил мне о том, что такое по-настоящему стоящая добыча. Я возвращаюсь на диван и вместе со всеми смотрю рекламный репортаж про автомобили «Лексус». Но мысли мои не о передаче. Я вспоминаю, каково быть на свободе. Бродить по улицам города, вдыхая запахи проходящих мимо женщин. Не цветочные ароматы из флаконов, а настоящий запах женского пота, женских волос, нагретых солнцем. В летние дни я любил втираться в толпу горожан, собравшуюся у перехода в ожидании зеленого сигнала светофора. В толпе кто заметит, что мужчина, стоящий сзади, с наслаждением вдыхает запах ваших волос? Кто заметит, что мужчина, оказавшийся рядом, не сводит глаз с вашей шеи, наблюдая, как бьется жилка, которая как раз и источает самый сладкий запах? Нет, они ничего не замечают. Светофор зажигается зеленым. Толпа начинает движение. И женщина тоже, даже не догадываясь о том, что охотник уже учуял ее запах. * * * — Сложенная ночная сорочка еще не означает, что убийца копирует почерк Неклюдова, — сказал доктор Шейнман. — Это всего лишь демонстрация силы. Убийца как бы подчеркивает свою власть над жертвой. Над ситуацией. — Так же, как это делал Неклюдов, — возразила Павлова. — И не только он, но и другие. Не могу сказать, что это уникальный почерк Потрошителя. Юрий Михайлович смотрел на нее каким-то странным, почти неживым взглядом. Он был психологом-криминалистом в университете и часто консультировал московское управление по вопросам связанных расследованием преступлений. Год назад он помогал отделу убийств в работе по делу Потрошителя, и портрет преступника, который он нарисовал, оказался удивительно точным. Иногда Павлова задавалась вопросом, насколько нормальна психика самого Шейнмана. Только человек, близко знакомый с пороком и злом, мог глубоко проникнуть в мысли такого человека, как Евгений Неклюдов. Ей всегда было неуютно в присутствии Шейнмана, а его вкрадчивый голос, почти шепот, и пристальные взгляды вызывали ощущение полной незащищенности. Но он был одним из тех немногих, кто по-настоящему понимал Неклюдова; возможно, он мог бы понять и его двойника. — Дело не только в сложенной сорочке, — продолжала настаивать Ира. — Есть и другие схожие детали. Жертву связали скотчем. — Ну, это тоже не новость. Вы когда-нибудь видели телевизионное шоу «ГалилеО»? Он демонстрирует тысячу и один способ применения клейкой ленты. — Ночное вторжение через окно. Жертвы, застигнутые врасплох в постели… — Да, ночью люди особенно уязвимы. Логично нападать именно в это время. — И перерезанное одним взмахом лезвия горло. Шейнман пожал плечами: — Тихий и эффективный способ убийства. — Но если сложить все вместе… Ночная сорочка. Скотч. Способ вторжения. Смертельный удар… — И в итоге получается неизвестный субъект, который использует довольно стандартные методы. Даже чашка на колене жертвы — это вариация на старую тему, которая была в ходу у серийных насильников. Они ставили тарелку или другую посуду на ноги мужу. Стоило ему шевельнуться, и маньяк получал сигнал тревоги. Это весьма распространенная практика, поскольку она эффективна. В раздражении Павлова достала фотографии с места преступления в Ногинске и выложила их на стол. — Мы пытаемся найти пропавшую женщину, Юрий Михайлович. Пока у нас нет никаких зацепок. Я даже думать не хочу о том, что ей сейчас приходится выносить — если она еще жива. Так что будьте любезны, посмотрите внимательно на эти снимки. Расскажите мне все, что можете, об этом ублюдке. Скажите, как найти его. Как найти ее. Доктор Шейнман нацепил очки и взял со стола первую фотографию. Ни слова не говоря, он какое-то время разглядывал ее, потом потянулся за следующей. Слышны были лишь скрип его кожаного кресла и неразборчивое бормотание. Из окон его кабинета просматривалось пустынное в этот летний день общежитие университета. Лишь несколько студентов валялись на траве, разложив вокруг свои сумки и учебники. Ира с завистью смотрела на них, таких беспечных и невинных. Она завидовала их слепой вере в будущее. Их счастливым снам, не омраченным кошмарами. — Вы сказали, что обнаружили сперму, — прервал ее размышления доктор Шейнман. Она неохотно отвлеклась от созерцания безмятежных студентов и повернулась к нему. — Да. Вот на этом овальном ковре. Лабораторный анализ подтверждает, что группа крови носителя отличается от группы крови мужа. Код ДНК ввели в базу данных. — Я почему-то сомневаюсь в том, что наш неизвестный настолько беспечен, чтобы засветиться в базе данных ДНК. — Шейнман оторвал взгляд от фотографии. — Готов спорить, что он и отпечатков пальцев не оставил. — Во всяком случае, в нашей картотеке ничего не обнаружено. К сожалению, в доме Лесиных побывало человек пятьдесят приглашенных на похороны матери Елены Лесиной. Представляете, сколько неидентифицированных отпечатков мы имеем? Шейнман уставился на фотографию, запечатлевшую доктора Лесина на фоне забрызганной кровью стены. — Это убийство произошло в Ногинске? — Да. — Но это ведь не ваш округ. Почему привлекли именно вас? — Он пристально уставился на нее, и от его взгляда Павловой опять стало не по себе. — Меня попросил следователь Кривицкий… — …которому поручено расследование. Я прав? — Да, но… — Вам что, в Москве не хватает убийств? Зачем вы ввязываетесь в это дело? У нее возникло ощущение, будто Шейнман прокрался к ней в душу и шарит там, пытаясь нащупать болевые точки. — Я уже сказала вам, — произнесла она, глядя ему в глаза. — Женщина, возможно, еще жива. — И вы хотите спасти ее. — А вы нет? — выпалила она. — Мне вот что интересно, Ирина Алексеевна, — сказал Юрий Михайлович, который пропустил мимо ушей ее колкость. — Вы с кем-нибудь беседовали о деле Неклюдова? Я имею в виду, о том, что оно коснулось лично вас? — Что-то я не пойму, куда вы клоните. — Вы получали какие-нибудь советы? — Вы хотите знать, не посещала ли я психиатра? — То, что вам довелось пережить, — страшное испытание. Евгений Неклюдов проделывал с вами такое, что не всякий спецназовец бы выдержал. Он нанес вам травму — не только физическую, но и душевную. Для многих такое потрясение могло бы отозваться тяжелыми последствиями. Воспоминания. Ночные кошмары. Депрессия. — Да, воспоминания не из приятных. Но я вполне с ними справляюсь. — Это всегда было вам свойственно, не так ли? Выстоять любой ценой. И никогда не жаловаться. — Ну почему же? Я, как и все, подвержена слабости. — Но никогда не показываете виду. И уж конечно скрываете свою ранимость. — Терпеть не могу нытиков. И не хочу быть одной из них. — Я не об этом. Я говорю, что нужно быть до конца честным с собой, чтобы признать существование определенных проблем. — Каких проблем? — Не мне вам рассказывать. — Нет уж, расскажите. Раз вы считаете, что я свихнулась. — Я этого не говорил. — Но так думаете. — Вы первая произнесли слово «свихнулась». Вы действительно ощущаете это состояние? — Послушайте, я пришла сюда по этому поводу. — И она ткнула в фотографии с места убийства Лесина. — Почему мы вдруг стали говорить обо мне? — Потому что, когда вы смотрите на эти фотографии, вы видите только Неклюдова. И мне просто интересно, почему. — То дело уже закрыто. И я вычеркнула его из памяти. — В самом деле? Это правда? Его вопрос она оставила без ответа. Ей были ненавистны его попытки проникнуть к ней в душу. Ненавистны прежде всего потому, что он знал правду, в которой она не смела признаться. Да, Неклюдов оставил шрамы. Ей достаточно было взглянуть на свои ладони, чтобы лишний раз убедиться в этом. Но самой тяжелой была не физическая боль. В то лето она, заточенная в темном подвале, утратила ощущение собственной непобедимости, чувство уверенности в себе. Евгений Неклюдов убедительно продемонстрировал ей, насколько она, в сущности, уязвима. — Я не собираюсь сейчас обсуждать дело Неклюдова, — сказала она. — Но ведь именно из-за него вы здесь. — Нет. Я здесь потому, что вижу параллели между этими двумя убийцами. И, кстати, не я одна. Так же думает и Кривицкий. И давайте наконец перейдем к делу. — Хорошо, — мягко улыбнулся он. — Ну, так что скажете об этом убийце? — Она опять ткнула пальцем в снимки. И в очередной раз Шейнман уставился на фото Игоря Лесина. — Ваш неизвестный явно человек организованный. Но вы это уже знаете. Он пришел на место преступления в полной боевой готовности. У него был алмаз для резки стекла, электрошокер, скотч. Ему так быстро удалось вывести из строя обоих супругов, что остается только удивляться… — Он взглянул на нее. — Вы исключаете, что у него был сообщник? — У нас только один комплект отпечатков подошв. — Выходит, ваш убийца очень ловкий. И хитрый. — Но он оставил сперму на ковре. То есть дал нам ключ к установлению его личности. Это же чудовищная ошибка. — Да, верно. И он наверняка это знает. — Тогда зачем он стал насиловать ее прямо в доме? Почему бы не сделать это позже, в безопасном месте? Если уж он такой организованный и ему удалось проникнуть в дом, сломить сопротивление мужа… — Может, в том и состоял его замысел. — В чем? — Подумайте сами. Лесин сидит, связанный и беспомощный. Вынужденный наблюдать за тем, как другой мужчина овладевает его собственностью. — Собственностью… — повторила она. — Да, в сознании нашего неизвестного женщина является олицетворением собственности. Причем собственности другого мужчины. Большинство сексуальных маньяков не рискуют нападать на пары. Они предпочитают охотиться за одинокими женщинами, это легче. Присутствие мужчины опасно. И все-таки наш убийца выбирает именно такой вариант. И заранее готовится нейтрализовать мужчину. Может быть, это часть игры? И присутствие зрителей — еще один источник возбуждения? Зрителя в единственном числе.Она перевела взгляд на снимок Игоря Лесина, замершего у стены. Да, она тоже подумала именно об этом, когда впервые вошла в гостиную. Взгляд Шейнмана устремился в окно. Повисла пауза. Когда он вновь заговорил, голос его был тихим и сонным, словно он находился под гипнозом. — Все это связано с темой силы. И власти. Господства над другим человеком. Не только над женщиной, но и над мужчиной. Возможно, на самом деле его больше возбуждает именно мужчина. Наш неизвестный понимает, что рискует, но устоять не может. Он находится в плену своих фантазий, которые властвуют над ним, а он, в свою очередь, властвует над жертвами. Он — всемогущий. Победитель. Враг обезоружен, беспомощен и жалок, и наш герой поступает так, как всегда поступали армии-победительницы. Он захватывает свой трофей. И насилует женщину. Удовольствие усиливается сознанием того, что доктор Лесин сломлен. Атака, предпринимаемая нашим неизвестным, — это больше чем сексуальная агрессия; это демонстрация мужской силы и власти. Победа одного мужчины над другим. Завоеватель предъявляет свои права. Студенты на лужайке стали подниматься, стряхивая траву с одежды. Послеполуденное солнце окрасило пейзаж в теплые золотистые тона. «Чем обернется остаток дня для этих молодых людей? — подумала Павлова. — Возможно, вечером удовольствий, веселой беседой за пиццей и пивом. И глубоким сном, не омраченным ночными кошмарами.У меня такого больше никогда не будет». Зажужжал ее сотовый телефон. — Простите, — сказала она, доставая мобильник. Звонила Анна Ханина из лаборатории по исследованию волос, тканей и микрочастиц. — Я исследовала образцы ленты, которой был связан Лесин, — сказала она. — И отчет послала Кривицкому. Но думаю, тебе тоже будет интересно узнать результаты. — Ну, и что мы имеем? — На липкой стороне ленты имеются короткие коричневые волоски. Они оторвались, когда сдирали ленту с конечностей. — А волокна? — Они тоже присутствуют. Но здесь есть одна интересная деталь. На ленте, которую содрали со щиколоток жертвы, обнаружился темно-коричневый волос длиной двадцать один сантиметр. — Его жена блондинка. — Я знаю. Потому-то мне эта находка и кажется интересной. «Неизвестный, — подумала Ира. — Это его волос». И спросила: — Есть клетки эпителия? — Да. — Возможно, нам удастся определить код ДНК с этого волоса. Если он совпадет с кодом спермы… — Он не совпадет. — Откуда ты знаешь? — Потому что этот волос никак не может быть волосом убийцы. — Ханина сделала паузу. — Если только он не зомби.