Часть 2

В какой день недели, в котором часу

Ты выйдешь ко мне осторожно?

Когда я тебя на руках унесу

Туда, где найти невозможно?

— Владимир Высоцкий

Тишина вросла в уши, как мох в могильный камень. Калле медленно поднялся с колен, отряхнув влажную землю с брюк, вздохнул коротко, резко, и всё же, прежде чем обернуться, вытер лицо от грязи. Когда он встретится с Йоуни, хотелось выглядеть хоть сколько-нибудь прилично. Йонне стоял за спиной всего в нескольких шагах, настоящий, насколько вообще может быть настоящим живой мертвец. Лицо бледное, губы чуть темнее, чем помнил Калле, но не синие. Одет он был в ту же самую куртку, в которой его клали в гроб, в нашивках, в меру мятую, и выцветшим логотипом Wacken'а на груди. Странное чувство нереальности происходящего закрадывалось в голову Калле, и он рефлекторно сделал шаг назад, когда Йонне той же самой энергичной походкой направился к нему. — Долго же ты, Кауно, — заключил наконец Йонне, и даже голос его с лёгкой хрипотцой не изменился. Калле поднял на него глаза. Этот урод выглядел так, будто только недавно вышел со студии и по дороге решил заглянуть на кладбище, а он, Калле, из-за него убивался, три дня не ел, не спал. Все, что он хотел сказать, вдруг резко вылетело, остались только ком в горле и глухое раздражение. Калле смотрел на него неотрывно, задержав взгляд на кожаном амулете с вырезанным на нем шаманом, который Йонне всегда крутил на пальце перед выходом на сцену, все время говорил, что это на удачу. Тогда это казалось глупым, сейчас — единственным, что здесь было реально. — Ты плохо спишь, — с укором заметил Йонне, усевшись на надгробие как на барную стойку и одной ногой попинывая крест. — Пить начал больше. Иногда даже утром. Калле вскинул голову. Йонне улыбался своей мерзотной, заразительной улыбочкой, из-за которой ему прощали, в том числе и сам Калле, опоздания на саундчеки, срывы концертов и похмельный бред в интервью. Губы предательски дрогнули, и улыбка возникла сама, сквозь усталость и злость. — Ты бы ещё сказал: похудел, постарел и сдулся, — хмыкнул Калле, вытаскивая сигарету из внутреннего кармана. — Спасибо, папаша. Йонне соскочил с надгробия, походкой, знакомой до последнего движения, подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки, и Калле дернул его на себя, привлекая к груди. Пальцы его скользнули сквозь волосы Йонне, пахнущие мокрой землей и дымом, и он вновь заметил, что всегдашние дреды его товарища куда-то пропали. Может, даже в загробный мир не пускают таких фриков, как Йонне, решил Калле, припоминая, сколько времени плевался на его прическу, пока, наконец ему не пришлось смириться. Йонне подмигнул. — Не переживай, Кейнулле. Просто раньше это прикрывалось громкой музыкой и моим гениальным обаянием. Йонне помолчал, потом чуть склонился вперёд, опёрся локтями о колени. — Я пришёл не ругаться, — сказал он, изменившись в лице. — И не прощаться. Я… с подарком, что ли. — Выкладывай, — вздохнул Калле. Йонне улыбнулся, отведя взгляд, зачерпнув в могилу пригоршню земли. Мокрую, липкую, с мелкими корнями, он продемонстрировал ее Калле, затем сосредоточенно начал мять ее в ладони. Капли с обнажённых веток падали в землю без звука, хотя дождя не было. От сырости болели пальцы. Глина в руках Йонне, казалось, двигалась сама по себе. Калле молчал, задыхаясь от гнилого воздуха, слишком теплого для ноября. Йонне не торопился. — Я долго шёл сюда, — начал Йонне задумчиво. — Через леса и озера, по мху и гнилушкам, по костям. Всё услышал. Всё увидел. Я знаю, что ты хочешь. Калле поморщился. В животе стянуло, не от страха, а от чего-то плотного, инстинктивного, тянущего назад. Сердце билось чуть громче, чем хотелось бы. — Земля здесь ещё свежая — продолжал Йонне монотонным голосом, все также таинственно улыбаясь. — В ней осталась часть меня, что лежит внизу. Всё, что я знал, делал, любил, терял — всё теперь там. И теперь это перейдет к тебе. Йонне шагнул вперед, и его расширенные глаза блеснули, заставив Калле отшатнуться на добрый метр. — Когда я ушёл, земля забрала моё тело, но не мою песню. Она хранит её. Хочешь, я поделюсь? — Йонне надвигался на него, как одержимый, и Калле уже собирался подыскивать что-нибудь потяжелее, чтобы двинуть его, но тот, на свою удачу, остановился. Йонне поднялся. Воздух вокруг стал плотным, неподвижным, и Калле вдруг ощутил, что даже его собственное сердце бьётся слишком громко. Йонне сжал горсть земли в кулаке, и почва посыпалась сквозь его пальцы, когда он двинулся, очерчивая круг вокруг Калле, и самый тихий шорох отзывался в ушах Калле набатом. — Что ты делаешь?! — воскликнул Калле, но Йонне даже не пошевелился. Калле бросился на него, но вдруг словно впечатался в невидимую стену. Круг замкнулся, и в ту же секунду ветер стих. Вся жизнь вокруг остановилась: туман застыл в воздухе, листья с деревьев не падали, и только дыхание Калле нарушало тишину. Йонне достал из-за спины тяжёлый, потемневший от времени кубок. Он налил туда принесенную Калле водку, и спирт ударил в нос, когда Йонне всыпал туда очередную пригоршню. Алкоголь потемнел, стал мутным, с прожилками глины и пепла. — Завтра ты вернешься, — проговорил Йонне, склонив голову, и хоть голос его звучал ровно, Калле вскрикнул, заметив как из его глаз исчезли зрачки. — Я брошу землю в твой напиток, и мы выпьем. — Зачем ты это делаешь? Голос дрогнул. Глотка сжалась, сердце колотится, чёрная земля липнет к коже, и хрен ототрёшь. Он схватился за голову, потом опустил руки. Грудь поднималась резко, а пальцы начинали подрагивать, и Калле в сердцах выругался. Йонне не ответил сразу. Стоял, всё так же протягивая кубок, будто ничего не произошло, но Калле почувствовал от него идущую волнами неуверенность. — Объясни мне, пожалуйста, что это, блядь, за цирк с землей и водкой? — Калле настойчиво шагнул ближе. — Ты умер. Умер, сука. А теперь стоишь тут и предлагаешь мне… что? — Не злись, Калле, — Йонне безрадостно и снисходительно улыбнулся. — Всё это для тебя. В тебе зазвучат песни, которые мы не успели записать. Всё, что я не сказал, ты скажешь. Всё, что я не прожил, ты проживёшь. Он поднял глаза. Лицо было спокойное, но Калле почувствовал, как воздух сгустился между ними. — Кто‑то будет ждать тебя дома. Ты забудешь, каково это — просыпаться в холодной постели и слышать, как в ушах гудит мой голос. Калле не отвечал. — Ты забудешь меня, Кейнулле, — улыбнулся Йонне, уже искренне. Лес затаился. Сосны молчали, мокрые от осенней влаги, туман больше не клубился, оседая на плечи, ночной дождь барабанил по могильной плите, пока Калле смотрел в лицо своего ушедшего друга. Мокрые волосы слипались у висков. Йонне стоял напротив, всё ещё с этим кубком в руке, чужой, слишком спокойный, он больше не прятался за своим обаянием. Ничего от того веселого мерзавца, которого он знал. Пальцы сжались вокруг холодного металла, и Калле почувствовал вкус, ещё не глотнув — сырое железо и земля, хрустящая на зубах. И тогда Калле, не выдержав, шагнул к нему. Не близко, но достаточно, чтобы видеть его лицо, изгиб губ, дрожание ресниц, пятно грязи на шее, которое когда-то было татуировкой. — Дурак ты, Йонне, — произнес он тихо, но твердо. — Жил как дурак, и умер как дурак. Йонне застыл на месте. Он смотрел на Калле, не моргая, как будто пытался найти в нём хоть тень сожаления, хоть признак того, что это было сказано не всерьёз, но Калле стоял на своем. Плечи Йонне поникли, кубок качнулся, и тонкая капля черного настоя скользнула по ободу и упала в мокрую землю. — Если ты не выпьешь почву мертвых, — начал он медленно, и голос его звучал тише, чем прежде, — если ты уйдёшь отсюда, оставишь это, будто ничего не было… я потеряю всё. Калле слушал и чувствовал, как внутри поднимается злость. Он не просил этого. Он не хотел быть ничьим сосудом. Но Йонне продолжал, совсем поникший, и Калле решил, что будет, по крайней мере, вежливым выслушать его. — Если ты не примешь мой дар, я потеряю всё, что склеивало меня здесь, — продолжал Йонне нараспев, — мою силу, дух и разум. Я исчезну, растворюсь в земле, и мы с тобой простимся навсегда. Однажды ты проснешься, и обнаружишь, что твоя память обо мне утекает как вода сквозь пальцы… — Что это за бред? — наконец не выдержал Калле. — Ты думаешь, что из-за каких-то ваших саамских штучек я возьму и забуду тебя?! Да как бы не так! Йонне чуть склонил голову, не то насмешливо, не то с усталой жалостью. Калле сжал кулаки. Сердце билось быстро, но в теле не было сил двигаться. Внутри всё клокотало: злость, страх, вина, обида. И все же, не хотел он признавать, но часть его верила. Верила, потому что знала — это был его Йоуни-Йоуни, его проклятый, невозможный, любимый Йонне, и он мог быть безответственным мудаком, но он не врал. Ни в студии, ни в постели, даже здесь, на кладбище он не врал. — Прекрати, — выдохнул Калле. — Ты умер, Йонне. Ты ушёл. И это было не моё решение. Но если ты правда хочешь остаться, найди другой способ. Он с силой выдохнул, делая шаг в сторону. Круг из разбросанной земли легко выпустил его за пределы, и Калле обернулся в последний раз. — Ты всегда был эгоистом, Йонне. Даже сейчас. Пришёл, когда тебе удобно, предлагаешь силу, любовь, хрен знает что ещё. А ты хоть раз спросил, чего я хочу? Йонне молчал. Тело его уже начинало растворяться, от кончиков пальцев до волос. — Ты хочешь, чтобы я тебя не забыл. Чтобы я жил, любил, писал, и чтобы всё это было не зря, это я понял. Калле остановился после кладбищенской дороги, развернувшись лицом к Йонне, который терял человеческий облик с каждой минутой, но продолжал немигающе смотреть на него. Калле подавил желание бежать, твердо уставившись в сторону Йонне. — Только ты, как всегда, решил, что знаешь, как будет лучше. И что я получил взамен? — Калле указал в сторону могилы. — Крест и стакан грязи. Внезапно порыв холодного воздух хлынул в грудь, и у него закружилась голова. Ветви тяжело покачнулись над головой, капли дождя сорвались с хвои и ударили по плечам. Калле вновь шел по гравию, чувствуя, как камни вязнут в грязи под подошвами. Он знал: Йонне всё ещё следит за ним, и его взгляд давил в затылок. Воздух за спиной был плотный, натянутый, будто между ними протянулась невидимая нить, и каждый вдох отдавался в этой нити слабой дрожью. — Эй, Йоуни, — сказал он негромко. — Я тебя всё равно не забуду, придурок. Даже если захочу. Ответа не было, только вдалеке что‑то хрустнуло — может, ветка, может, камень под чьей‑то ногой. Калле повернулся. Туман между соснами чуть разошёлся, и в этом проблеске он увидел Йонне, который все стоял на том же месте. Но теперь в нём было что‑то неуловимо иное. Тело начало расползаться в сыром воздухе, очертания теряли чёткость. Казалось, земля под ним поднимается, втягивает в себя, и с каждым мгновением от него остаётся всё меньше. Калле снова шагнул вперёд, борясь с желанием развернуться и побежать к нему, но он должен был отпустить. Слишком долго он сидел в этом болоте, чтобы сейчас вернуться навстречу верной смерти. Йонне поднял голову. В его прозрачных, бесцветных глазах ещё теплилась последняя искра. — Расскажи обо всем Туомасу, — сказал он тихо. — Остальным не говори. Голос Йонне растаял, и он исчез, будто его и не было. На мгновение показалось, что за спиной кто‑то прошёл, но, оглянувшись, он увидел только могилы и серые стволы. Калле посмотрел на свои ладони: под ногтями всё ещё осталась земля, темная, как засохшая кровь.