Сорен

»…гитлеровский рейх ежедневно, ежечасно и ежеминутно рождал по началу стихийное, а потом и организованное и осознанное сопротивление как идеям, так и практике этого громадного аппарата подавления народов.» Юлиан Семёнов, «Майор Вихрь»

      Сорен просто хотел научиться играть на скрипке, чтобы впечатлить свою возлюбленную. Но в их деревне, уютно расположившейся у подножия гор, учителей не было. Зато была река и красивый водопад. Сорен ещё с детства знал, что в лесу водятся тролли и эльфы, а возле водопада должен быть фоссегрим — водный дух златокудрого юноши.       Сорен провёл ритуал: украл бараний окорок на соседнем хуторе, ночью первого четверга после Солнцестояния. Взамен дух потребовал переселиться в его тело, чтобы не покинуть Мидгард. Но пока он проводил ритуалы, его любимая уже была сосватана. Так он остался со скрипкой и одержимый нечистью.       Через несколько лет в их деревню приехали люди на машинах. Это было большим событием для жителей, потому как некоторые видели автомобили и грузовик впервые. Тогда же все впервые увидели немцев. Они слышали об оккупации Норвегии Германией, но никто не думал, что это как-то их коснётся, кроме евреев.       Тогда он собирался идти в поле вместе с семьёй. В дверь постучали и сразу открыли, не дожидаясь ответа хозяев. На пороге появилось несколько мужчин в чёрных кожаных плащах и фуражках. На их нашивке на плече Сорен сразу заметил руны.       Один из незнакомцев заговорил. Никто не понимал немецкого, тогда в дело вступил переводчик. Он по-норвежски спросил, указывая на него:       — Хайль Гитлер! Сорен Стеффансен?       — Д-да… — неуверенно ответил тот и выступил вперёд, стараясь закрыть собой мать и сестёр.       — Юный Сорен! Тебе выпала честь служить Тысячелетнему Рейху и фюреру лично, используя силу Мидгарда. Собирай вещи. Мы уезжаем через несколько минут.       — Но я не хочу, — честно ответил он.       — Ты, видимо, не осознаёшь своего высокого предназначения. Если ты не пойдёшь с нами, — переводчик посмотрел на людей с автоматами, — всё закончится очень печально.       Одного многозначительного взгляда было достаточно. Пришлось идти за отцовским чемоданом. Мать передала ему несколько свёртков, стараясь сдержать слёзы.       Когда грузовик поехал, она несколько минут стояла, глядя вслед красными глазами. Но в итоге бросилась за ним.       — Сорен! Сорен! — кричала мама, пытаясь догнать его. Сёстры бежали за ней.       Он встал и крикнул:       — Мама! Не надо!       В тот момент Сорен хотео спрыгнуть, наплевав на всё. Сердце разрывалось и стучало как сумасшедшее. Он хотел остаться, но пристальный взгляд нескольких немцев сковывал, словно кандалы. Оставалось только думать, какая крыса рассказала им о его фоссегриме.       По дороге они заехали ещё в несколько деревень и на один хутор. Там носителем оказалась девочка, совсем ещё маленькая, с жиденькими косичками. Когда её забирали, она шумела громче всех.       — Отпустите! Я никуда не пойду! — кричала она, вырываясь из рук немца, тащившего её к машине.       Она забилась в истерике, когда её буквально поволокли по дороге. Девочка продолжала кричать и плакать, звать родителей. Те ничего не могли поделать. Мать смотрела, закрыв рот руками, отец молча донёс вещи.       На грузовиках их довезли до большого портового города, где находился распределительный пункт. Сорен помнил неприятные ощущения, когда его голову измеряли штангенциркулем, а цвет глаз сверяли со стеклянными образцами. Эти самые образцы были слишком похожи на настоящие глаза. Глядя на них ему было не по себе. Казалось, что на столе у доктора лежат не стеклянные шарики, а несколько самых настоящих глаз, вырванных у людей. У него кружилась голова. Будто он не человек, а породистая собака на выставке, которую оценивало жюри.       Из Норвегии его и ещё несколько ребят кораблём отправили в Данию, а уже оттуда поездом в Германию. Та девочка так и осталась в Дании. Её отправили в какую-то женскую школу.       Сорен проходил обучение в академии, где учились такие же ребята-носители. От обычной школы она отличалась тем, что на уроках физкультуры их учили пользоваться своими способностями.       Так прошло несколько лет. Он вспоминал события прошлых нескольких лет сейчас, глядя в свою обеденную порцию для персонала лагеря. Его, как выпускника Академии имени Гиммлера, отправили в трудовой лагерь, который находился в Белоруссии.       Ковыряя ложкой в гуляше, Сорен вспоминал слова их преподавателя, который готовил их к отправке в лагерь:       — Вам выпала великая честь стать частью великой миссии по развитию нордической расы!       Слишком много слов «великий» для одного предложения. Иногда ему казалось, что немцы других слов больше не знают. Когда ему говорили о «великой миссии», Сорен не думал, что его отправят в место, где помимо зданий администрации стоит куча деревянных бараков. Колючая проволока, лай собак и тяжёлый трупный запах в воздухе. Как ему хотелось домой, ближе к горам.       После обеда обещали показать то, в чём заключалась их миссия. Вместе с Сореном было ещё двое ребят — немец и датчанин. Они шли обратно в казармы, когда ворота лагеря открылись и заехал грузовик. Все трое остановились.       Солдаты поочереди стали выводит трёх девушек из кузова. Первые две смотрели безучастно под ноги. Одна была в крестьянской рубахе с вышивкой на руках и сарафане, вторая в ситцевом платье с цветочным узором. Обе послушно выполняли приказы, хоть не всегда понимали, чего от них хотят. На них было достаточно надеть железные кандалы с руническим орнаментом.       Третья была закована в цепи полностью. Её буквально выволакивала, как того тигра, которого Сорен однажды видел в цирке. Она так же скалилась и рычала, так же бессильно сопротивлялась. На ней же была льняная зелёная форма, с оторванными петлицами на воротнике. На виске темнел синяк или запёкшаяся кровь.       — Отличный материал, — подметил комендант, глядя на девушек.       — Это мы ещё посмотрим, — ответил скептично доктор. — С последней фройляйн могут быть проблемы. Слишком буйная.       — Мы выделим необходимое количество успокоительных. Вы уже распределили пары?       — Сначала нужно обследовать наших подопытных, — деловито ответил доктор.       — Вы уже сообщили об этом юношам?       — Я думаю — сказать им об этом лично или всем сразу.       — Не боитесь, что эксперимент провалиться?       — Главное, чтобы произошло зачатие и плод вырос хотя бы до пяти месяцев. Всегда можно провести вскрытие.       Сорен слышал их краем уха. Пусть его немецкий был не так хорош, но он смог уловить общий смысл. И от этого у него проступил холодный пот.       Вечером доктор пригласил их к себе в кабинет.       — Хайль Гитлер, мальчики! — сразу обратился он. Доктор всегда обращался к ним так. — Вы знаете, зачем вас сюда направили.       — Да, герр профессор. Мы здесь, чтобы выполнить долг перед Фатерляндом, для создания нового человека, — сразу выступил кадет-немец.       — Хорошо, Альбрихт, — кивнул доктор и перевёл взгляд на остальных: — А вы, Хенрик? Сорен? — Они повторили за первым. Доктор улыбнулся и достал три папки. — Помните тех русских фройляйн, которых привезли утром? Мы провели небольшое исследование и подобрали наиболее подходящую для каждого из вас.       Каждый взял по папке. Сорен заметил, как на лице Альбрихта проскользнула тень улыбки, когда тот открыл папку. Он открыл свою. Его будто ужалило. С чёрно-белой фотографии на него смотрела та самая озверевшая девица. Колючий взгляд из-под лобья пробирал до костей.       — Ознакомьтесь. Завтра приходите после обеда.       — Уже так скоро? — удивился Альбрихт.       — Зачем медлить? Отдыхайте, завтра вам понадобиться много сил.       — Спасибо, герр профессор. Хайль Гитлер! — отсалютовал он.       Хенрик повторил за ним и они оба вышли.       — А тебя, Сорен, я попрошу остаться, — сказал доктор. — На тебя я возлагаю большие надежды. Ты сам видишь, какой тебе достался экспонат.       Сорен ещё раз взглянул на фотографию.       — Почему именно я?       — Мы думаем, твой покладистый и спокойный характер сможет повлиять на будущего ребёнка. К тому же, у неё огненный элементаль, а твой водный. Нам интересно, сможет ли он унаследовать что-то из ваших способностей.       Он немного наклонился, заглядывая Сорену в лицо.       — Что-то ещё?       — Нет, ничего. Спасибо вам. Хайль Гитлер, — отсалютовал Сорен без особого энтузиазма, скорее из вежливости.       Он вышел из кабинета. Папка всё ещё была открытой перед глазами. Казалось, что пронзительный взгляд девушки способен прожечь его насквозь прямо с фотографии. Сорен пробежался по информации.       Имя: Елена Кузнецова.       Раса: финно-угорка.       Существо: неопределённый огненный элементаль.       И несколько других данных, вроде роста, веса и прочего. От осознания, что уже завтра он с ней встретится, у Сорена кружилась голова, его мутило.       С тяжёлым сердцем он вернулся в казармы. Мерзкое чувство не покидало его, даже когда вошёл один из охранников и доложил о приходе его учителя музыки. Сорен взял футляр от скрипки и направился к нему.       Скрипка была подарком от фоссегрима. С её помощью он мог использовать его силы и общаться с ним. Занятия проходили в беседке рядом с офицерской столовой. Учитель музыки был маленьким сухоньким старичком с жёлтой звездой Давида на правой стороне одежды. Его выделили специально для Сорена и на время уроков его освобождали от работы.       Сейчас Сорен не мог сосредоточиться. Всё время получалось фальшиво. Пальцы дрожали, смычок норовил выскользнуть из руки.       — Что-то ты сегодня не в форме. Тебя что-то тревожит? — спросил учитель, видя, что тот совсем расклеился.       — Я тут подумал… Не важно.       — Как это не важно? В музыке важно всё. Расскажи в чём дело. Может я смогу помочь. Может пюпитр слишком низко стоит?       — Нет, он стоит нормально. Просто… Дело в одной девушке, — признался Сорен, шумно выдыхая. — И похоже, я должен буду оплодотворить её во имя науки. Но я не могу просто сделать это. Я представлял это по-другому.       Глаза старика расширились. По его лицу было видно, что он в замешательстве.       — Даже не знаю, что и сказать, — признался учитель и задумался на мгновение, поглаживая подбородок. — Я кажется знаю, как тебе высказать свои чувства, чтоб никто нас за это не посадил в карцер.       Он открыл нотный сборник и поставил его на пюпитр. «Времена года» Антонио Вивальди, Зима, часть первая «Январь». Сорен взглядом изучил партитуру. Выглядело сложно, но так даже лучше. Может это поможет отвлечься от тяжёлых мыслей.       — Попробуй прочесть с листа, — сказал учитель.       Сорен занёс смычок над струнами и начал играть. Тревожные отрывистые звуки сначала игрались тихо, затем громче. Пока не полились единой мелодической линией, изображая надвигающуюся январскую метель. Музыка метели заносила всё снегом, обжигала колючим морозом. Холодный ветер качал голые ветви деревьев. Закручивал крупные белые хлопья в смерчи. Сорен отчётливо видел перед собой эту картину и потому играл не задумываясь. Пальцы просто меняли позицию, смычок водил по струнам, как художник кистью, звуком живописуя январскую бурю.       И вдруг Сорен услышал голос. Далёкий, призрачный, он становился всё ближе и ближе, и словно сливался в с мелодией.       — Да-а, какой холод. Какая непогода у тебя на душе, а всё из-за одной девчонки, — насмешливо пропел фоссегрим.       Никто другой его больше не видел. Дух появлялся только когда носитель играл.       — Такая хорошенькая. Какая досада, что вы встретились именно здесь, а не у моей реки. Ты видел её карие глаза?       — На её месте могла быть моя сестра, — произнёс Сорен.       — Тогда почему бы вам не сбежать отсюда. Тебе же здесь не нравится. Ты говоришь это каждый раз, — пропел фоссегрим у него над левым ухом. — И судя по лицу девчонки, ей тоже. Как там её звали?       — Е… Елена?       Сорен резко открыл глаза. Он с удивлением осознал, что уже играет партию из «Марта». Учитель смотрел на него огромными глазами.       — Ничего себе… Никогда ещё не видел, что играли вот так. Ты бы мог играть на большой сцене, а вместо этого торчишь здесь.       — Разве у меня был выбор? — произнёс Сорен.       — Выбор он всегда есть, — сказал учитель и подошёл к нему, хлопая по плечу. — Вопрос только в том, хватит ли у тебя смелости.       Старик приобнял Сорена и резко наклонил его голову к себе, так, что тот почувствовал обжигающее дыхание рядом с ухом.       — Приходи после завтрака к северной стороне ограды, рядом с пятым бараком.       Старик резко отпрянул и, как оказалось, во время. Их урок подошёл к концу. Вошедший охранник вытолкал старика из беседки, бросив Сорену равнодушное приветствие.       — Шевелись, морда жидовская! — прикрикнул охранник на учителя.       Видя это, у Сорена сжалось сердце.       Ночью он снова видел зарево крематория. Сегодня утром приехала новая партия заключённых. Мужчин и женщин разделили, а потом увели туда, где якобы находились душевые. К вечеру никто не вернулся.       Он не должен здесь оставаться. Никто не должен. Тогда в его голове зародилась безумная мысль о массовом побеге.       После завтрака Сорен отправился к выходу из лагеря. Он показал разрешение на выход и пошёл по дороге в город. Он прошёл несколько метров по дороге и свернул на тропу, которая шла вдоль колючей проволоки. Пару дней назад он, когда выходил из города в последний раз, видел, как по этой тропе обычно прохаживались девчонки из местного борделя, когда заглядывали к коменданту лагеря. Иногда, после приятного времяпрепровождения, девчонки могли поделиться остатками со стола с заключёнными. В этом месте охранник плохо мог рассмотреть со смотровой вышки.       Сорен медленно пошёл по тропе. Он то смотрел под ноги на мелькающие камушки, шишки, хвойные иголки, то поглядывал на колючую проволоку. За ней заключённые в серых одеждах. Показалась стена барака, в котором размещалась плотницкая мастерская.       Вокруг ходил старик-учитель и точил инструмент. Он сразу заметил его и жестом указал на другой барак. В слепой зоне рядом с ней собралось несколько человек. Трое из них в советской форме с оторванными знаками различия.       Сорен замедлился, пока не остановился. Он не решался подойти к ним и заговорить. В конечном итоге один из заключённых его всё же заметил. Это был крупный мужчина, но с осунувшимся лицом от недоедания. Когда заключённый увидел с той стороны ограды человека в немецкой форме, да ещё и с нашивками Аненербе, в его глазах блеснул металл. Другие тоже с подозрением посмотрели на Сорена. Они собирались расходиться по своим делам, дабы не вызывать подозрения. Старик-учитель обратился к тому крупному мужчине, кажется, по-русски.       — Это Сорен, товарищ командир. Он тут сам по неволе, только       Заключённые несколько расслабились, но не перестали смотреть на того с подозрением. Крупный мужчина, который, судя по всему, был командиром, спросил по-немецки:       — Значит Сорен, да? — он говорил с явным акцентом, без характерной немецкому языку картавости. Его голос звучал спокойно, но с подозрением.       Он кивнул. Повисла неловкая пауза. У здания администрации играла музыка из репродуктора. Третья Оркестровая сюита Баха, часть «Воздух». Её прозрачные отголоски еле долетали до них глухим эхом.       — Хочешь нам помочь? И почему мы должны тебе верить? Человеку в фашистской форме доверия нет, — сказал командир.       — Я не фашист! — на повышенных тонах ответил Сорен, неожиданно для себя. — Я даже не квислинговец.       — Чем же ты можешь нам помочь?       — Я не знаю… — честно признался Сорен. — Я носитель нечистой силы, может вам это поможет? Я понимаю — вы боитесь, что я могу сообщить лагерной охране…       — Это мы знаем. Мы не боимся, — ответил командир. — Мы умрём в любом случае. Но ты должен доказать, что готов нам помочь. Иначе всех здесь ждёт бесславный конец. Нам тут одна птичка нашептала, что сюда привезли наших девок. — Командир с презрением посмотрел туда, откуда доносилась музыка. Эксперименты, поговаривают, на них будут ставить.       — Что я должен сделать? — решительно спросил Сорен.       — Есть там одна, Леной звать. Передай-ка ей весточку от меня. Пусть знает, что я здесь.       — Сегодня после обеда я должен буду… встретиться с ней, — сказал Сорен. — Я должен идти, иначе заметят неладное.       — Будем ждать. Приходи вечером, когда мы работаем здесь. Ну, нам пора, скоро отправят на работы в шахте.       Сорен кивнул и пошёл дальше по тропе вдоль ограды в сторону города. У него дрожали ноги и потели ладони. Он до сих пор не мог поверить в то, что происходит с ним. Теперь его мысли занимало то, как ему растянуть время.