ГЛАВА 3: ПЕПЕЛ НА ЯЗЫКЕ

      Первый звук — ровный писк кардиомонитора. Не крики Ахерон, звавшей её в атаку. Не оглушительные залпы орудий Стикса. Не бормотанье Коцита, старавшегося под бомбёжкой наложить жгут. Тишина, нарушаемая лишь механическим биением. Предательство тела, отказавшегося умирать, когда её семья осталась там. Первый «взгляд» — вспышка белой боли, а затем Ничего. Та самая пустота, что осталась после сгустка эфира, ударившего ей в лицо в последние секунды боя. Теперь это был её постоянный мир. Голос медсестры был приглушённым: «Она в шоке, держите её. Зрачки не реагируют». Они не понимали. Это был не эфемерный «Шок». Она была в аду, который сама выстроила из обрывков памяти. Размытый силуэт Ахерон, уже не восхищённой её меткостью, а искажённой заражением. Голос Стикса, умолкший на полуслове, когда он показывал очередную фотографию Зиты. Призрачная улыбка обычно ленивого Коцита, оставшегося прикрывать их отход. И Лета… спокойный, наблюдательный Лета, чьи последние слова были: «Держись, зеленушка. Ты сдюжишь». Их голоса, их лица стали её призраками. Не теми, что являются во сне, а теми, что жили в её слепоте, в каждом звуке, в каждом запахе. Она узнавала медсестру не по лицу, а по лёгкому хрусту каблука, похожему на шаги её командира — Харон. Запах антисептика смешивался с воспоминанием о порохе и крови. Потом пришли голоса командования. Те самые, что отозвали подкрепление. «Пал героически… Образовалась Нулевая Каверна… Эвакуация завершена…» Фраза «подкрепление так и не прибыло» жгла её изнутри яростнее, чем эфир, лишивший её зрения. «Мне говорили: «Ты в безопасности». Они лгали. Безопасность — это когда ты не чувствуешь, как по твоей коже ползает чужая агония». Белое. Бесконечное, давящее белое. Не цвет, а его отсутствие. Тактильная пустота, в которой тонули дни и ночи. Единственным ориентиром в этом небытии была боль. Фантомная, жгучая пелена на её лице — вечное напоминание о том, что случилось в Каверне. Иногда ей казалось, что если бы не эта боль, она бы просто растворилась, как кусочек сахара в горячем чае, и никто бы даже не заметил. Но боль была не единственным её спутником. Было кое-что пострашнее. Эфирное зрение. Оно пришло не как дар, а как вторая стадия болезни. Сначала мир был просто чёрным. Потом в черноте зажглись огни. Не цвета, а текстуры искажения. Девушка лежала, уставившись в потолок, и «видела» его не как плоскость, а как слоистый пирог. Серый, инертный бетон прорезали тонкие, пульсирующие жилки — следы эфира в системе вентиляции. Где-то вдалеке, за стеной, пылал багровый сгусток — чья-то острая, свежая физическая боль. А в углу её собственной палаты висел маленький, тёмно-синий узелок страха — её собственного, невысказанного, вечного. Однажды утром к ней подошёл её лечащий врач — доктор Ренделл. Его голос был гладким, теплым и успокаивающим, как парное молоко. — Сегодня вы выглядите лучше. Дышите глубже. Вы идёте на поправку. Она не видела его лица. Но она видела его нутро. Врач был окружён облаком — не цвета, а ощущения. Липкая, сладковатая субстанция. Жалость. И сквозь неё пробивались острые, колючие, ядовито-зелёные искры. Раздражение. Ему надоела её «упрямая» немота, её нежелание «идти на поправку». — Вы… лжёте, — её собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо. Ренделл замер. —Я не… — Вы прямо-таки… светитесь. От раздражения. Вам просто нужно отчитаться о моём «прогрессе». Наступила тишина. Густое, тяжёлое молчание, в котором его фальшивое спокойствие треснуло, обнажив холодную сталь профессиональной отстранённости. С того дня она перестала верить словам. Она верила только «видению». Оно никогда не лгало. Это было проклятие. Видеть не мир, а его гнойную подкладку. Видеть страх санитарки, который пахнет озоном и выглядел как сизая, колючая дымка. Видеть пошлую, розовую дымку влюблённости, витающую между двумя медсёстрами. Видеть усталую, коричневую, потрёпанную апатию ночного охранника. Она стала циничной. Ядовитой. Её собственные мысли звучали в голове с чужим, знакомым акцентом — с ленивой, почти издевательской интонацией. «Ну вот, опять этот клоун пришёл с уколом счастья. Дай угадаю, снова будет говорить о «светлом будущем»?» Это был её собственный цинизм, что она, как поговаривала Харон, «понахватала от Коцита, придурка этакого», став удобной маской для её отчаяния. А когда её доводили до предела, когда фальшь и жалость становились невыносимыми, внутри поднималась волна бешенства. Горячая, чёрная, уничтожающая. «Заткнись! Заткнись! Заткнись! Я вырву тебе глотку, чтобы твоя поганая пасть больше не изрыгала из себя эти помои!» Это была её ярость, но она рычала, извергая из себя такой поток желчи, что даже сама Ахерон бы присвистнула. И лишь один «голос» был тихим и не принадлежал ей. Он был похож на усталое напоминание. Когда ей хотелось сдаться, перестать бороться, он звучал где-то на задворках сознания, чистый и ясный: «Ты должна сдюжить. Мы все на тебя смотрим». Её собственная, изувеченная, но не сломленная совесть. Только Лета позволял себе всегда поддерживать её во всем. Однажды, когда Ренделл делал очередные записи в её карту, она повернула голову к стене, разделявшей её палату с соседней. — Доктор… что это за пятно? На той стене. — Какое пятно? Там ничего нет. — Есть. Оно… багровое. Пульсирует. И слышен шёпот. Кто-то просит маму. Доктор Ренделл резко замолк. Она не видела его лица, но «увидела», как его серая, профессиональная аура вспыхнула алым пятном паники и… вины. — Вам показалось, — быстро сказал он. — Это просто побочный эффект нейролептиков. Галлюцинации. Но позже, подслушав разговор медсестёр, она узнала. В той палате пару дней назад умер от ран молодой солдат. Он звал маму. До самого конца. Она не галлюцинировала. Она отчётливо видела. Видела отпечаток его агонии, вписанный в штукатурку, как фотография на плёнке. Её мир стал кладбищем чужих эмоций, а она — его смотрителем, обречённым читать эпитафии из боли и страха. Девушка свернулась калачиком на койке, зажмурившись, пытаясь вернуть благословенную, простую тьму. Но её веки не были преградой. «Зрение» работало изнутри. Она была заперта в аквариуме с собственным безумием, и вода в этом аквариуме состояла из слёз, пота и эфира. «Я не… я не хочу умирать…» «…я хочу сдохнуть». Она погружалась всё глубже и глубже. Именно в этот момент, в полной тишине, почти достигнув дна, её разум, отточенный болью и отчаянием, начал бессознательно раскладывать хаос на составляющие. Он начал анализировать расписание дежурств, запоминать щелчки замков, вычислять слабые точки в режиме. Это была не мысль, а процесс. Холодный, безэмоциональный алгоритм выживания. Её собственная логика. Стикс бы позавидовал такому складу ума. Она не сошла с ума. Её разум, спасаясь, построил крепость. И гарнизоном в этой крепости стали не призраки погибших, а части её собственной души, одетые в их маски. Солдат. Совесть. Цинизм. Злоба. И всё это время, глядя в багровое, пульсирующее пятно на стене, она шептала про себя одно и то же, новую, страшную мантру: «Я вижу. Я всегда буду видеть. И я найду тех, кто превратил мой мир в ад». Именно тогда, в этой стерильной, пахнущей отчаянием палате, испуганная девочка, потерявшая вообще всё, что у неё было, переродилась. Родилась «Гашетка». Холодная, отстранённая, цепляющаяся за боль как за якорь. Она дала себе это имя — спусковой крючок. Обещание самой себе, что однажды она нажмёт на него. И пусть она не знала, в кого выстрелит, но это будет её выбор. Её единственный способ снова обрести контроль в мире, который отнял у неё всё.       Выписка была похожа не на освобождение, а на эксгумацию. Её вынесли из белого небытия госпиталя и просто… выставили за дверь на поверхность чужого, шумного мира. Мира, который жил, пока она хоронила всех, кто ей дорог. Командование вручило ей папку с документами. Отставка по ранению. Пенсия. И пара экспериментальных эфирных очков в качестве поощрения за «проявленный героизм» — сложный прибор, призванный «стабилизировать и структурировать» её аномальное зрение. Она надела их. Мир не стал прежним. Он просто обрёл чёткие, бездушные контуры. Теперь она видела эфирные потоки не как дикий, болезненный калейдоскоп, а как схему, голограмму. Ложь по-прежнему мерцала ядовито-зелёным, боль — багровым, но теперь это были не чувства, а данные. Ещё одна стена между ней и человечеством. Зато теперь другие не видели её ужасающих эфирных шрамов и пораженных глаз. Ей выдали маленькую квартирку в спальном районе Нью-Эриду. Чистую, стерильную, пахнущую чужим бытом. Первую ночь она просидела на полу в гостиной, прислонившись спиной к стене. Тишина была оглушительной. Не белый шум аппаратуры, а настоящая, густая тишина пустоты. В больнице её терзали чужие эмоции. Здесь не было ничего. Только она и четыре призрака в её голове. «Уютненько, — прозвучал в голове циничный, знакомый голос. — Называется «свой угол». Жаль, только соседей не слышно. А то бы повеселились, слушая, как я схожу с ума». Её собственная язвительность, ставшая единственным способом не завыть от отчаяния. «Квартира имеет два выхода, — отчеканил другой, спокойный внутренний голос. — Окно выходит на пожарную лестницу. Вентиляционные шахты слишком узки для эвакуации. Стоит установить дополнительные запоры». Её аналитический ум, не знавший, что ему делать, кроме как планировать оборону несуществующего форпоста. Внутри всё закипало. Чёрная, густая ярость, для которой не было выхода. «Сломать всё! Разнести эту клетку в щепки! Они выбросили нас, как мусор!» Её гнев, ставший единственной горячей точкой в ледяной пустоте. И сквозь этот хаос, тихо и неумолимо, как метроном: «Я должна сдюжить. Я обещала». Её совесть. Её проклятие. Она встала и подошла к окну. Сквозь интерфейс эфирных очков город пылал миллиардами огней. Каждый — чья-то жизнь, чьи-то заботы, чья-то ложь. Она смотрела на этот праздник жизни, на который её не пригласили, и впервые за долгое время позволила себе задать вопрос, на который не было ответа: Зачем? Зачем она здесь? Что ей теперь делать? Любое существо не может просто существовать. У всего должна быть цель. Животные живут ради питания и размножения. Она не чувствовала ни голода, ни желания. Люди живут ради созидания и познания. Но что ей созидать? Новые стены для этой тюрьмы? Что познавать? Новые оттенки собственного безумия? Её единственной целью была месть. Но месть — кому? Абстрактному «командованию», которое отозвало подкрепление? Безликому «ТОПу», который, как шептались в палатах, саботировал операцию? Это было как пытаться выстрелить в туман. Она была солдатом без войны. Командиром без отряда. Единственным выжившим в кораблекрушении, выброшенным на необитаемый остров под названием «жизнь». И тогда она вспомнила о Зои. Единственная, кроме неё, кто выжил в том аду. Снайпер из другого отряда. Та самая, что вытащила её из-под обломков, когда мир рухнул в буквальном и переносном смысле. Товарищи Гашетки, понимая, что им не выжить, попросили Зои спасти хотя бы её. «Зеленушку». Самую юную. Один раз она заходила проведать её в больнице. Но ей банально не повезло прийти как раз во время очередных «процедур». Зои оставила только небольшое письмо. Гашетка достала конверт из грубой серой бумаги, без обратного адреса из небольшой переметной сумки, читая, будто в первый раз: «Заходила. Тебя колбасило под капельницей, а врачи смотрели как на вещь. Не стала мешать. Я подаю в отставку. Сидеть сложа руки, пока те, кто отдал приказ бросить наших в Нулевой, разгуливают на свободе и получают новые звания — не в моих правилах. Они решили, что мы — расходный материал. Что наших ребят можно просто списать. Но кто-то должен напомнить им о цене их решений. Кто-то должен заставить их посмотреть в глаза тем, кого они предали». Держись, малая. Выжили не для того, чтобы тихо сгнить. — З. Зои тоже подала в отставку. В этой мысли что-то щёлкнуло. Не цель. Направление. Островок в тумане. Она повернулась от окна и вгляделась в голограмму своего отражения в затемнённом стекле. Худая, бледная девушка с некогда золотыми локонами, от которых остался лишь цвет пожелтевшей бумаги. С пустым взглядом и эфирными очками, полностью закрывающими верхнюю часть лица. Маска, за которой прятались сломанные части. «Они просили спасти тебя, — тихо сказала она своему отражению, и голос её был похож на скрежет камня. — Они умерли, чтобы ты жила. А ты что делаешь? Сидишь в четырёх стенах и жалеешь себя?» Это была не язвительность, не анализ, не гнев. Это была она сама. Последний остаток воли, который не был съеден болью. Она подошла к столу, где лежала её пенсионная книжка, военник и карточка с суммой денни. Сбережения отца и пособие от Вооруженных сил. Она взяла их. Но не как пособие, ведь каким-то… иждивенцем она себя не считала. Как стартовый капитал. «Значит, судя по тому, что она писала, Зои ищет виноватых, — подумала она, и её мысли текли с холодной, стальной ясностью, в которой угадывалась логика Стикса. — Хорошо. Я присоединюсь к ней. Я помогу ей копать. И на дне этой ямы мы найдём тех, кто предал нас. Или…» Она посмотрела на свои руки. Руки, которые больше не держали оружия, но помнили его вес. «…или мы найдём способ присоединиться к нашим. Но мы не будем просто сидеть и ждать».       …Потерянная душа просто вышла из квартиры, не взяв с собой ничего, кроме денег, очков и того, что осталось от неё самой. Дверь закрылась с тихим щелчком, запечатав пустоту, которую она оставляла позади. У неё не было цели. Но появилось направление. И в ледяном мраке её души было почти то же самое. Она шла по улице, а в голове у неё звучал один-единственный, чёткий приказ, отданный самой себе: Найти Зои. Начать охоту. «Зои где-то рядом, — шептала она, вглядываясь в багровые следы чужой боли на стенах. — Она тоже ищет. Мы найдём их. Мы найдём тех, кто это сделал». Гашетка не знала, что Зои искала не абстрактных виновников, а совершенно конкретных людей. Она не знала, что её спасительница давно сошла с ума не от горя, а от ярости, и что её месть приняла чудовищную, изощрённую форму. «Охотится только на бывших военных определенных подразделений… Кера, Нюкта, Импера… Тех, кто был там в тот день…» Эти знания придут к ней слишком поздно. Спустя долгих одиннадцать лет. А пока что она была просто слепой девушкой с призраками в голове, которая бродила по городу в тщетной надежде найти единственного человека, который поймёт её боль. Первый год был огнём. Она горела. Каждый день был охотой. Она вгрызалась в архивы, подкупала клерков, ночами просиживала в портовых кабаках, вслушиваясь в пьяный бред отставников. Её «зрение» было на пределе — она выискивала искорки лжи, страха, вины в глазах каждого, кто мог быть причастен. Призраки в её голове бушевали. Это оказалось самой сложной миссией в её жизни. Охота без ясной цели в мире, который старательно забыл о Нулевой Каверне. Она искала следы Зои в трущобах, в порту, в армейских бараках, где снова пили отставники. Иногда приходила на «могилы» своих — к пустым плитам на братских захоронениях с именами Ахерон, Стикса, Коцита, Леты и Харон. Она говорила с ними, спрашивала совета, и ей казалось, что ветер в свисте между надгробиями — это их ответ. «Быстрее! Он что-то знает, я вижу, он дрожит!» — ярилась Злоба. «Маршрут на сегодня: архивный отдел, затем бар «Ржавый якорь». Вероятность успеха — незначительная», — холодно констатировал её внутренний Солдат. «О, отличный план. Спросим у пьяницы, который с трудом своё имя помнит, о глобальном заговоре», — язвил Цинизм. И тише всех: «Мы обещали. Мы должны найти», — напоминала Совесть. В те времена её жизнь была похожа на сон. Гашетка существовала на обочине, выдавая себя за Харона — и в честь командира своего отряда, и в честь перевозчика через реку собственного отчаяния. Она и сама почти отчаялась. Силы покидали её, а призраки в голове становились всё настойчивее. Она ложилась спать с единственной мыслью: «Завтра. Завтра я найду зацепку». Третий год стал тлением. Огонь погас, оставив после себя горький пепел. Зацепки вели в никуда. Имя «Сова», что с таким трудом пришлось выбивать из очередной банды, в порту знали, но никто не видел. Письмо Зои истончилось от частых прикосновений. Поиски стали ритуалом, привычкой, но энтузиазм испарился. Призраки стали тише. Теперь они бушевали не каждый день, а лишь в моменты слабости. «Они все лгут… Все…» — устало шептала злоба голосом Ахерон. «Статистически, шансы на успех стремятся к нулю», — констатировал разум, и в его голосе впервые проскальзывала не уверенность Стикса, а растерянность. «А я говорил. Говорил, что это бессмысленно. Сидели бы дома, чай пили», — бормотала циничность шепотом Коцита, но уже без прежнего ехидства, с капитуляцией. Совесть молчала. Её молчание стало самым тяжёлым упрёком. Седьмой год был пустотой. Она всё ещё искала. Механически. По инерции. Это была не цель, а фон её существования. Она нашла работу — брала заказы на доставку «деликатных» грузов через опасные районы, проносила груз через малые каверны. «Харон» —позывной заменил ей имя. Оно было удобной маской. Она научилась жить с пустотой внутри. Призраки почти не говорили. Бывшая семья стала тенями, смутными ощущениями. Вспышка ярости на опасного клиента — эхо Ахерон. Мгновенная оценка маршрута и угроз — отголосок Стикса. Горькая усмешка над собственной жизнью — последнее, что осталось от Коцита. И лишь иногда, глядя на огни города, она чувствовала невысказанную грусть — призрак Леты, который всё ещё ждал, что она «сдюжит», но уже не знал, для чего. Она почти смирилась. Почти убедила себя, что Зои — это мираж, порождение её больной психики. Что её миссия была ошибкой. Она научилась существовать в своём хрупком мире, где главным было — просто пережить очередной день. Одиннадцатый год.       Всё изменила губная гармошка. Одиннадцать лет её поисков свели её со странными людьми. С какими-то прокси — «проводниками» каверн — братом и сестрой, которые искали кого-то по заказу. С парнем по имени Натан, в чьей улыбке и упрямстве она с ужасом узнавала черты Леты. Эта встреча была случайной, мимолётной. Она не могла знать, что Натан — младший брат её погибшего товарища, и что он станет одной из целей Зои. Что его похищение станет ловушкой именно для неё. Когда эти двое прокси, Белль и Вайз, наиграли ту самую мелодию, что настукивал Коцит во время мандража, мелодию, которую играла на гармонике сама Харон — мир не рухнул. Он взорвался. Не громко, а изнутри. Молчавшие годами голоса заговорили разом, заглушая всё, полные былой, невыносимой мощи. «ЭТО ОНИ! ПАКОСТНИК! КОМАНДИР! НАШИ!» — проревела Ахерон. «Мелодия… Совпадение статистически невозможно. Это знак. Цепь событий активирована», — затараторил Стикс, и его голос снова стал острым и ясным. «Ну вот, старина, ты всё-таки вывел нас на след», — прошептал Коцит, и в его шёпоте не было насмешки, только горькая тоска. И наконец, ясно и чётко, как тогда в палате, прозвучал голос Леты: «Обещание. Пора его выполнить». Она не нашла Зои за одиннадцать лет. Она лишь протоптала тропу в собственном аду. Но преисподняя закалила её. И когда дверь обратно в прошлое наконец приоткрылась, она была готова войти в неё — не обезумевшей от мести девчонкой, а холодным, усталым солдатом, который знает, что финал этой истории может быть только одним. Охота была окончена. Начиналась расплата. Харон выдала прокси новый заказ, даже не подозревая, что весь этот «квест» — от первого поиска до спасения Натана — был грандиозной инсценировкой. Ловушкой, расставленной Зои. Та, что спасла её из-под обломков одиннадцать лет назад, теперь сама заманивала её в ловушку, чтобы убить. Финальная конфронтация стала для Гашетки страшнее любого кошмара. Она не просто увидела, во что превратилась её спасительница. Она увидела в её безумии искажённое зеркало собственной души. Та же ярость, то же горе, та же невыносимая боль. Но Зои выбрала путь слепого уничтожения, а Гашетка… Гашетка держалась за призраков своей семьи, которая, умирая, просила спасти её. Выстрел, который положил конец безумию Зои, отозвался в ней самой гулкой пустотой. Это был не выстрел мести. Это было милосердие. Освобождение для обеих. И в этой тишине, наступившей после выстрела, призраки наконец замолчали. Не потому, что исчезли остатки тех самых «сублиматов» эмоций. А потому что их миссия была завершена. Они привели её к этому моменту. Они помогли ей выжить, чтобы она могла прожить свою жизнь, а не их смерть. Она сняла эфирные очки и впервые за долгие годы посмотрела на мир — не на эфирные потоки, не на ауры, а на простой рассвет над Нью-Эриду. Он был серым, задымлённым, несовершенным. Но это был её мир. Она больше не могла лгать себе. Она не была Хароном. Она не была жертвой. Она была солдатом. И её место было там, где она могла защитить других от того ада, через который прошла сама. По рекомендации Натана, того самого парня с улыбкой Леты, бывшая военная надела форму ОБОЛ. Не для мести. Не для искупления. А чтобы жить. Чтобы её новая семья, которую она ещё не нашла, не повторила судьбу старой. На последнем «Дне Памяти», посвященному поминанию всех героев времен Падения Старой Столицы, она узнала, что выплаты за смерть её товарищей помогли их родственникам закрыть гештальты. Кто-то вылечился от болезни, кто-то поступил в вуз, а кто-то открыл бизнес. В моменте пронеслась мысль: «Мне наверное тоже стоило остаться там», но была быстро отброшена. Гашетка сделала глубокий вдох и шагнула вперёд. Не как “Харон”. Как «Триггер». Из прошлого в настоящее, из тьмы — к новому дню, оставляя за спиной призраков, которые наконец-то обрели покой. Мир живым. Память ушедшим.