ГЛАВА 5: ЛИРА БЕЗ СТРУН

      Последнее, что помнила сержант Орфея Магус — это ад. Не метафорический. Физические, разрывающие плоть муки. Её командный пункт не эвакуировали и не уничтожили. Его буквально списали. Будто никогда и не было никакого полевого штаба сектора «Олимп», не было отряда «Агамемнон». Реальность схлопнулась, стальной потолок сплавился с полом, а её тело стало глиной в руках безумного бога. Боль была настолько всепоглощающей, что её сознание, не в силах её выдержать, просто… отключилось. Очнулась она в кромешной тьме. Вернее, не в тьме. В Нигде. У неё не было глаз, чтобы видеть, ушей, чтобы слышать. Она была точкой осознания, запертой в куске изуродованной плоти, подключённой к аппаратам жизнеобеспечения. Искра сознания чувствовала фантомные импульсы — память о руках, о ногах, о лице. Но на их месте была лишь агония разорванных нервов. Орфея Магус была разумом, прикованным к руинам собственного тела. Голоса врачей доносились до неё как сквозь толщу воды: «…полный паралич… повреждение спинного и головного мозга на 72%… жизнеобеспечение…» «Проект «Эхо»… единственный шанс…» «Клон жизнеспособен. Но требуется исходная нейронная матрица…» Проект «Эхо». Секретная совместная программа АИК и ВС по созданию ускоренных клонов с импринтингом памяти. Созданная в кратчайшие сроки, специально для отличившихся бойцов Падения, оказавшихся на грани жизни и смерти. Её молодое, идеальное тело — её клон — уже росло в биокапсуле рядом. Оно было её спасением. Но для завершения процесса требовалась её живая, неповреждённая нейронная карта. А извлечь её можно было только из умирающего мозга. Перед ней поставили выбор. Вернее, его отсутствие. Умереть полностью. Или… согласиться на Протокол «Лира». Её перерождение ни в коей мере не был спасением. Это была скорее сделка с дьяволом от науки. — Ваше сознание будет перенесено в новое тело, — голос учёного был холодным и безличным. — Это единственный способ сохранить вашу личность и опыт. Но процесс… уничтожит исходный биологический носитель. Нейронная карта не копируется. Она переносится. И вы соответственно тоже, по сути, перенесётесь. И ваш клон на данный момент — чистый лист. Живой, здоровый и пустой, почти готовый для биопереноса. Командование не просило её согласия. Врачи ставили её перед фактом. Её жертва уже была учтена в уравнениях. Она могла либо умереть как очередная героиня, либо стать оружием, уничтожив своё первое «я». Орфея лежала в темноте, ощущая призрачное биение двух сердец — своего собственного, изуродованного, и того, что билось за стеклом капсулы, в молодом рыжеволосом теле. Её клон. Её… Сестра? Дочь? Она чувствовала саму себя. Чистую, не обожжённую войной. Порой ей казалось, что сквозь толщу питательной жидкости был слышен детский лепет. По окончанию подготовительных процедур, биоперенос начался. Процесс ощущался, как холодное течение, вытягивающее её из тёмного, тёплого кокона. Сознание, память, сама её сущность начала миграцию. И в этот самый момент, на пике этого ужасающего отделения, она увидела. Не глазами. Внутренним взором, рождённым в самом эпицентре переноса. Орфея увидела капсулу. И девушку в ней. Её собственное лицо, нетронутое, юное. Девичье личико исказилось гримасой первобытного ужаса. Губы приоткрылись, и раздался беззвучный, отчаянный крик. Крик боли. Крик осознания. Вопль нового, хрупкого «Я», внезапно пробудившегося в готовом теле и почуявшего угрозу собственного стирания. Она жива. Она не сосуд. Она уже стала кем-то. Мысль пронзила Орфею с ясностью штыка. — ХВАТИТ! Электронный вопль, синтезированный системой голосового интерфейса, прорвался наружу, заставив медтехников вздрогнуть. Процесс был экстренно прерван. Последующие дни сопровождались мучительными метаниями. Её убежищем стала тишина, её пыткой — собственные мысли. «Они предлагают мне жизнь. Настоящую, полную. Руки, чтобы держать оружие. Ноги, чтобы вести солдат. Сердце, чтобы чувствовать ярость в бою и… что-то ещё, после него. Всё, что отняло Падение. Всё, чего я лишена сейчас.» Видение себя в том юном, сильном теле было таким ярким, таким соблазнительным, что причиняло все виды боли. Физическую, фантомную, душевную. Но теперь она знала. Рядом, за тонкой стеклянной перегородкой, жила другая. Та, что должна была стать ею, но вместо этого начала становиться собой. Каждый день врачи фиксировали у «реципиента» новые нейронные всплески — признаки формирующейся личности. — Чем дольше вы ждёте, — голос главного нейрохирурга был лишён упрёка, лишь констатация факта, — тем меньше шансов на успешную интеграцию. Нейронные связи реципиента укрепляются. Скоро они станут непреодолимым барьером. Вы либо станете ею сейчас, либо… никогда. Лежать здесь, бесформенным обрубком, вечным пациентом, чьё единственное предназначение — просто однажды не проснуться? Нет. Солдат, лишённый возможности сражаться — это не солдат. Лишь могила в форме. Но «стать ею» теперь означало перейти Рубикон. Это означало убить. Уничтожить то хрупкое, зарождающееся сознание, которое было её плотью и кровью, её генетическим продолжением. Дочь? Сестра? Убить саму себя, но не прожившую и дня? Она представляла момент переноса. Свой разум, могучий и опытный, как лавина, накрывающий хрупкий росток чужого «Я». Стирающий его без следа. Это был бы акт величайшего эгоизма. Убийства себя-ребёнка ради себя-взрослой. — В чём смысл моего существования сейчас? — вымученно спрашивала она себя в бесконечном монологе. — В том, чтобы дышать? В том, чтобы помнить? А в чём смысл её существования? В том, чтобы однажды стать мной? Или в том, чтобы просто… жить? Она ещё даже не начала, а я уже… я уже не могу продолжать… Орфея была существом, застрявшим между двумя формами бытия. Одна — бесцельная, лишённая воли. Другая — полная потенциала, но обречённая. «Я — солдат. Моя задача — защищать, а не уничтожать. Даже если это уничтожение — моё собственное возрождение.» И она выбрала. Не для себя. Ради армии и остатков её родной обсидиановой дивизии. Ради города, который катился в пропасть. Ради… «себя». Ей был нужен не отдых, не новое тело. Была нужна сила. Сила, чтобы вытащить их всех из этого ада. Командование не понимало её колебаний. Логика была железной: один опытный офицер стоит десятка новобранцев. Ресурсы на выращивание нового клона исчерпаны. Ситуация на грани. Высказанный новый ультиматум поставил точку в этом вопросе. Ей вновь предложили выбор. Тот самый, от которого она отказалась. И вновь представили альтернативу. — Мы также восстановили Протокол «Палимпсест», на основе программы «КО-СОЗНАНИЯ», — сказал главный нейрохирург, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение. — Перенос в конструкт. Но это уже не возвращение. Это… перерождение в иной форме. Вы были выбраны для программы Эхо за боевые заслуги и наше желание оставить вас практически неизменной. Конструкты же разительно отличаются клонов. Ваш опыт, ваша воля — всё сохранится. Но ваш разум будет вплетен в машинный интеллект, совместно с исходной программой и соответствующими барьерами и ограничениями, а ваше тело станет бесчувственной сталью. Это единственный способ вернуть вас в строй, не принося… другую жизнь в жертву. Вы отдаете себе отчёт о бесповоротности Вашего решения? «Палимпсест». Пергамент, с которого счистили старый текст, чтобы написать новый. Её старое тело было таким пергаментом. А новое, в капсуле, — чистым листом, на котором уже проступили собственные, не её буквы. — Я готова на этот ваш… «Палимпсест», — произнесла она, и в её электронном голосе впервые слышалось нечто иное, кроме боли. — Приказываю сохранить реципиента. Обеспечьте телу всё необходимое. Оно… она… не должна пострадать из-за моего выбора. То был её последний приказ, как человека. Приказ, отданный во имя жизни, которая ей уже не принадлежала, но которую она признала более ценной, чем собственное воскрешение. Процесс переноса в конструкт был похож на вторую смерть. Холодное, безжалостное отделение от остатков биологии. Она чувствовала, как стираются последние воспоминания о тепле, о вкусе, о запахе. Её «Я» переплавлялось, сжималось и упаковывалось в чистое, безэмоциональное ядро машины. И в этот последний миг, на самой грани, она не думала о потерянной человечности. Она думала о девочке в капсуле. О том, что та теперь будет жить. Дышать, чувствовать, смеяться, плакать. Всё то, что для неё самой стало достоянием прошлого ещё тогда, в Нулевой. «Живи, — мысленно прошептала она в никуда, обращаясь к той, другой. — Живи за нас обеих.»       Когда она «очнулась», мир был другим. Новая реальность состояла из данных, тактических схем и стальных конечностей временного корпуса. Первое, что она «увидела» — это интерфейс. Тактильные карты, потоки данных, статусы систем. У неё не было ушей и глаз. У неё были лидары и радары. У неё не было рук и ног. У неё были сервоприводы и манипуляторы. Не было и времени на траур. Тем более не было времени на ужас. Её личность, её воля, её ярость — всё, что осталось от старой Орфеи, — теперь было заперто в ядре разумного конструкта, вечном стальном гробу. Чуть позже, почти сразу после выписки она стала легендой среди разумных конструктов. Она родилась ею ещё там, в лаборатории. В тот самый момент, когда приняла свою судьбу и надела маску безразличия, чтобы скрыть боль, которую уже не могла чувствовать физически, но которая жгла её цифровую душу. Она стала Капитаном Магус. Тенью, отлитой из металла, чтобы охранять ту, что осталась из плоти и крови. Её жертва была добровольной. Её долг — вечным. И в этом был новый, горький и единственно верный смысл. И первым приказом, отданным синтезированным, безжизненным голосом, был: — Активируйте мою оперативную связь с ОБОЛ. Доложите обстановку.       Первые недели в теле конструкта были для Магус стали новым кругом персонального ада. Стальной корпус подчинялся безупречно, тактические процессоры работали с холодной эффективностью. Но в этом и заключалась пытка — её разум, отточенный в бою, был заключён в идеальную, бездушную машину, в то время как её… дочь… оставалась уязвимой и далёкой. В глубине цифровой души она понимала, что не имеет права называть так своего клона. И уж тем более вслух. Но для себя… её внутренним системам просто было так легче воспринимать происходящее. Девушку решили назвать Орфея. И даже дать фамилию — Магнуссон. Как сказали врачи: «В честь своего донора». Новоиспеченный Капитан же пыталась вернуться к полевым операциям. Но каждый выход за периметр базы заканчивался одинаково — нарастающим, необъяснимым сбоем. Это была не ошибка в коде. Её пожирала фантомная агония, чувство чудовищного разрыва. Её новые сенсоры не фиксировали никакой угрозы для Орфеи, но всё её нутро кричало, что та в опасности, что их связь растягивается до предела. Чувство было похоже на ампутированную конечность, которая дико болела, находясь за километры от неё. Учёные списывали это на ошибки интеграции. Но Магус знала — это была связь. Незримая, протянувшаяся к тому, что осталось от неё в биолаборатории. К клону. Логика подсказывала, что это невозможно. Но её исковерканное, пересаженное сознание знало обратное. Нейронная карта, снятая с её оригинала, и генетически идентичный реципиент оказались связаны на ином, необъяснимом уровне. Она была якорем, а Орфея — кораблём, и между ними натягивался невидимый канат, готовый порвать её цифровую душу в клочья. Тем временем, в стерильной тишине медблока, пробуждалось другое сознание. Орфи открыла глаза. Мир был потоком бессвязных образов, звуков, тактильных ощущений. Она не помнила ничего. Ни имён, ни лиц, ни страха Падения. Её первым осознанным чувством был вопрос. Он витал в воздухе, не имея формы. К ней приходили люди в белых халатах. Они показывали ей картинки, учили слова. Поначалу называли её «реципиент» и «объект». Девушка научилась говорить, но молчала. Внутри зрело смутное понимание: она — неполноценная. Она — часть чего-то большого, чего-то… утраченного. Магус, тем временем, проходила свои испытания. Назначение капитаном настигло её ещё во время возлежания на больничной койке, как про себя думала она тогда «посмертно». Теперь же, оказавшись вновь в строю, ей поручили возрождать боеспособность уцелевших частей. Её бывший командир, Изольда, получив звание полковника, стала её прямым начальником. Их первая встреча в новых ролях была лишена сантиментов. — Ты — инструмент, Магус, — сказала Изольда, её голос был жёстким, как обсидиан. — Как и все мы. Как и я. Всегда ими были, есть и будем. Но ты — самый совершенный, какой у нас есть. Не позволяй призракам прошлого сломать тебя. Городу нужен твой разум, а не твои сомнения. Магус молчала. Она училась существовать в новой иерархии, где её новое стальное тело вызывало не страх, а расчётливую оценку. Она была символом — ходячим напоминанием о цене выживания. Параллельно учёные бились над загадкой её клона. Почему реципиент, созданный быть чистым сосудом, проявил самостоятельное сознание ещё в капсуле? Ответ нашли в архивах. Исходная нейронная карта Магус, снятая в момент клинической смерти, несла в себе не только память, но и уникальную нейропластичность. Её мозг, годами адаптировавшийся к экстремальному стрессу солдата и командования, был «перенапряжён». Эта гипертрофированная способность к адаптации, её волевой, несгибаемый характер, отпечатались в нейронных шаблонах. При имплантации в развивающийся мозг клона эти шаблоны не стёрлись, а стали катализатором, форсировав развитие самостоятельной личности. Получившийся продукт не унаследовал её воспоминаний. Клон получил потенциал её души. Юную Орфею Магнуссон перевели из медблока в учебный центр ОБОЛ, по сути под патронаж своего донора. Ей начали давать базовое образование, обеспечили физическую и тактическую подготовку. Она была прилежной ученицей, но отстранённой. Другие курсанты смотрели на неё с любопытством и страхом. Рыжая девушка была живым призраком, напоминанием о герое, заточенном в машине. Однажды её привели в ангар для знакомства по программе проекта «Химера». Тогда Орфея впервые увидела её. Магус. Массивный, но элегантный молчаливый конструкт, от которого веяло холодом и силой. И в тот же миг внутри всё сжалось. Не от страха. От узнавания. Та самая пустота, которую она чувствовала с самого пробуждения, вдруг обрела форму. Это была она. Другая она. — Я… Ваш клон? — тихо спросила Орфея, глядя на неподвижную стальную фигуру. Оптические сенсоры Магус сфокусировались на ней. — Нет, — прозвучал ровный, синтезированный голос. — Ты — Орфея Магнуссон. Ты — та, кому я дала шанс жить. Это признание стало для Орфеи одновременно освобождением и приговором. Она не была украденной жизнью. Она была… подаренной. Но что делать с таким подарком? Как найти своё место, когда твоё существование — результат чьей-то жертвы? Магус наблюдала за её метаниями, ощущая боль через ту самую фантомную связь. Она не могла обнять её. Не могла утешить словами. Всё, что могла конструкт — быть несокрушимым утёсом, о который можно разбиться, но который всегда будет рядом. Изуродованные судьбы капитана и её клона медленно, мучительно переплетались, пытаясь найти точку равновесия в мире, который сам едва держался на плаву. Обе учились жить заново. Одна — в теле машины, другая — в тени героини. Их общий путь только начинался. Учёные и психологи, наблюдавшие за «сбоями» Магус и её редкими жалобами на неожиданные перезагрузки системы, были натурально озадачены. Но особо прозорливая группа непосредственно из АИК увидела в этом не проблему, а потенциал. Командование же не собиралось просто отпускать генетически идеального солдата-клона в гражданскую жизнь. Ей искали применение. Решение пришло в виде проекта «Химера». Инженеры разработали интерфейс — сложный нейронно-машинный кабель, прозванный просто — «Хвост». С одной стороны — порт в новом «корпусе» Магус — оптоволоконном удлиняемом кабеле с подобием орудия-головы на конце. С другой — хирургически вживляемый разъём в основание позвоночника Орфеи, подключающийся непосредственно к нервной системе. — Капитан, предупреждаю сразу, это не контроль, — убеждал главный инженер капитана, видя молчаливую ярость в её оптических сенсорах. — Это именно что синхронизация. Канал будет двусторонним. Вы получите её сенсорный отклик, её тактильное восприятие мира. Она получит ваш тактический анализ, ваше вычислительное… не побоюсь этого слова — могущество, в режиме реального времени. Вы станете её щитом и стратегом. Она станет… вашими глазами и сердцем в мире, который вы потеряли. Однако вам придется стать… по сути хвостом для вашего клона… — У неё есть имя. — сквозь синтез прорезалась сталь её собственного, давно утерянного голоса. — Да, прошу прощения, Орфеи… — быстро осекся техник. — В общем, как бы это… комично не звучало, но так и есть. Вы станете, извините, говорящим Хвостом, несомненно, обладающим всеми же теми вычислительными мощностями и ещё большей огневой, но свободу передвижения вне базы вы утратите. Это был гениальный и одновременно чудовищный компромисс. Командование получало уникальный боевой симбиоз: живого, адаптивного скаута-клона и бессмертного, могучего командира-конструкта. Учёные — беспрецедентные данные о параллельной связи живого сознания и машинного разума. А для самого Конструкта… для Магус это была цена. Цена за то, чтобы всегда быть рядом. Цена за то, чтобы чувствовать, что дочка жива. Цена за её защиту. Процедуру подключения Орфея перенесла под лёгким седативным наркозом. Для Магус это был момент предельной ясности. Когда кабель замкнул цепь, мир перевернулся. Она не просто «увидела» данные. Магус ощутила прохладу воздуха на коже Орфеи. Услышала не искажённый микрофоном, а настоящий звук её дыхания. Поняла, что значит снова чувствовать биение сердца — чужого, но такого родного. И сквозь это хлынувшее море ощущений пробилась тонкая, чистая нить чужой, испуганной, но доверчивой мысли: «…мама?» Это было не слово. Это было чувство. Вопль одинокой лодочки в необъятном океане, нашедшей, наконец, свой якорь. Магус не ответила словами, предпочитая искренность через действие. Хвост окутал то хрупкое сознание волной безмолвной, абсолютной уверенности, защищённости, того спокойствия, которое сама уже давно потеряла. Она стала для неё крепостью. В тот миг «Хвост» перестал быть просто сверхпроводниковым кабелем. Он стал связью, метафорической «пуповиной», более прочной, чем сталь, и более хрупкой, чем жизнь. Они были больше, чем мать и дочь. Больше, чем командир и солдат. Они стали единым существом, разорванным между двумя телами, и нашедшим странный способ быть целым. Так началась их общая служба.