1. Банкина

      Банкина чувствовала себя так, будто её тело потихоньку уплывало в пустоту. Каждый день понемногу отъедал от неё кусочек — как небесный король, подобие морских королей, отъедал кусочки от месяца.       Когда-то Банкина ощущала себя полной луной. Она клала руку на свой живот, сияющий незримым путеводным светом. По ниточке этого света к ней должен был вернуться Ясопп. Но он всё не возвращался, даже когда Банкина исчерпала этот внутренний свет до самого донышка.       Банкина думала, что всё это ничего. Она вспоминала пиратские байки, которые тот ей рассказывал. Чистя рыбу на ужин, думала о той чудесной рыбине, в которой однажды капитан Джон нашёл сундук с древним сокровищем. Вытирая с губ морскую соль вспоминала о том, что это слёзы моряцких жён когда-то в незапамятные времена сделали море солёным. Чтобы все, кто уходит в морскую даль, помнили о тех, кого оставляют на берегу.       Ясопп, конечно же, помнит её. Помнит, как целовал шершавые от бесконечной стирки пальцы, которых Банкина очень стеснялась, и шутил, что она прячется от него, как мышка в норку. А ведь он совсем не похож на кота — и чего ей бояться? И постепенно Банкина открывалась больше, стала чаще улыбаться, стала носить свои самые нарядные платья.       И всё это для того, чтобы однажды волшебство прошло, исчезло, будто и не бывало — и она снова стала «невзрачной мышкой», на которую никто не обращает внимания. Она могла бы думать, что Ясопп ей всего лишь приснился — если бы не воспоминания. И не то, что он оставил ей, уплывая.       В последний день, что пираты Рыжеволосого провели в деревне Сиропа, Ясопп дал ей чудесную нездешнюю раковину — огромную, почти с голову самой Банкины. «Когда тебя станет грустно без меня» — сказал он беспечно, но глаза его подёрнулись странной дымкой — «Просто приложи её к уху, мой маленький черноглазый мышонок. И тогда ты услышишь ход Рэд Форса через все разделяющие нас моря».       Стоило только Ясоппу отплыть, и Банкина тут же затосковала без него. Она приложила раковину к уху — и шум дальних морей, непохожих на тихий Ист-Блю отозвался, всколыхнулся где-то у неё внутри. Тогда Банкина впервые подумала, что уже никогда не станет прежней. А потом её живот начал круглиться, наливаясь тяжестью — то был второй подарок Ясоппа, о котором он сам так и не узнал.       Тётка Банкины, у которой та жила после смерти родителей, пыталась поначалу отговорить её рожать — виданое ли дело, растить пиратского приблудыша! Но тихая племянница проявила невиданную доселе стойкость, и той пришлось отступиться. Тем не менее, всякий раз при виде лежащей на столике, таинственно переливающейся перламутром раковины тетка фыркала и презрительно заявляла: «Другим-то своим девкам по портам, поди, цацки всякие дарил! А тебе… Тебе, дурище, скорлупку притащил, да обрюхатил — вот и все подарочки».       Банкина молчала, хотя ей очень хотелось сказать, что подарка лучше, чем маленький Усопп, попросту не существует. Она с радостью предпочла бы это сопящее в колыбельке чудо всем сокровищам капитана Джона — да что там, всем сокровищам на свете!       И Усопп, потихоньку подрастая, радовал её материнское сердце. Это был чуткий и любознательный малыш, в котором Банкина видела не только Ясоппа (хотя они были ужасно похожи), но и себя. Поэтому она всегда знала, чем его порадовать. Вместо простеньких сказок, на которых растили её саму и всех детей в деревне Сиропа, Банкина рассказывала то, что когда-то слышала от Ясоппа. Когда пиратские истории закончились, она начала придумывать их сама — ей казалось, что это раковина нашёптывает ей их по ночам неспокойным голосом волн. А иногда выходило так удачно — вовсе и не отличить от Ясопповых! Банкина даже хотела начать записывать придуманные истории, чтобы рассказать их любимому, когда тот вернётся. Но не успела — слегла.       Позже, в те вытекающие из неё, словно из разбитой чашки, мгновения, Банкина вспоминала тот вечер. Чайки, кружившие тогда над волнами, кричали особенно противно и резко. Банкина скрещивала пальцы, притопывала три раза левой ногой и старалась не думать о том, что чайки — это души умерших в море.       Низкие изодранные тучи принесли дождь, намочивший сохнущее на верёвках белье. Оно отяжелело, обвисло, как паруса после затяжного шторма. Банкина знала все морские приметы, но гнала от себя это знание. Щёлкали костяшки Дэйви где-то в морской пучине, отсчитывая минуты.       Но ветер сменился, угоняя тучи, и в том ветре Банкине почудилось собственное имя. И Банкина забыла приметы, увлекаемая вслед за тучами тем самым голосом, что наяву и во снах шептал ей о скором возвращении. Она шла за ним, шла — и вышла на причал. Пустой причал, не было на нём ни корабля, ни даже маленькой лодочки. Но человек, которого Банкина узнала сразу даже со спины, всё же стоял там. Как? Она не думала, не спрашивала. Может, он научился укрощать морские волны, чтобы вернуться к ней. Может, его принесли на себе птицы или рыбы. Столько в этом мире было чудес, про которые он ей рассказывал — так почему же Банкина должна сомневаться в том, что это стало в итоге возможно? И она рванулась к нему, и обняла его, и назвала его по имени.       И поняла, что обнимает пустоту. Пустота просочилась в её лёгкие отсыревшим воздухом с привкусом плесени. Пустота поселилась в костях. Пустота наполнила сердце. Банкина вернулась домой и прижала к уху чудесную раковину. Но та молчала. Тогда Банкина швырнула её на пол, и из неё вытекла пустота. Обвила Банкину, сковала её цепко, уложила в постель и больше оттуда не выпустила.       Маленький Усопп склеил по кусочку чудесную раковину и бережно хранил её, хотя мама больше не обращала на ту внимания. Она перестала рассказывать истории, и он начал рассказывать их сам — о пиратах и чудесах. Он ещё не знал, что истории его станут явью, обретут плоть и кровь и придут за ним. Когда мама уснула навсегда, он положил сохранённую раковину близко-близко к её уху. И с тех пор, как бы ему ни было сложно, не переставал говорить, кричать, шептать или петь, навсегда запечатлеваясь в этом мире и запечатлевая его в себе. И история его длилась долго-долго.