Выживший в мираже

      Брахима впервые взяли с собой в караван, когда ему не исполнилось и десяти.       Огромнейшая честь! Обычно брали только тех, кому уже четырнадцать-пятнадцать, опасно ведь, особенно если попасть в песчаную бурю. Самое раннее, о чём он слышал — двенадцать, но то был силач Абдул, развитый далеко не на свой возраст. Теперь Брахим побьёт его рекорд в их поселении и во всех соседних разом.       Отец Брахима караванщик. Лучший из всех, кого он знает, и не потому, что он его отец. Дед тоже был караванщиком, и прадед, а дальше никто не помнит. В их поселении живут, как живётся, никто ничего не записывает, а время стирает человеческую память, как ветер узоры песка.       Ехали на первом, ведущем верблюде. Брахим старался держать спину прямо, как взрослый выносливый погонщик, но иногда не отказывал себе в удовольствии опереться ненадолго на широкую, надёжную грудь отца позади себя. И нет, не потому что уставал, а от переполнявших чувств, которые не выразишь словами. Отец не возражал, ласково дул в макушку.       Солнце ныряло в горячую пыль на западе и выныривало из холодной на востоке, верблюды опускались и поднимались, поднимались и опускались по нескончаемым волнам пустыни. Как хорошо!       На очередном привале неподалёку от уже совсем чужого лагеря заметили старика в лохмотьях, что сидел под высохшей, мёртвой оливой. Бродячий дервиш. Нет, он не просил милостыни, он вообще ничего не просил и, кажется, никого не замечал. Но отец зачем-то пригласил его к костру, велел дать еды и воды из уже скудеющих припасов. Отец всегда учил делать добрые дела.       Набравшись сил от вяленого мяса и сушёного инжира, старик вдруг ожил, разговорился, затеял пересказывать какую-то легенду. К костру моментально стянулись разбредшиеся было на отдых погонщики: кому ж не охота послушать легенд?       История была о загадочном городе-мираже, который иногда возникает перед сбившимися с пути караванами. И выглядит этот мираж столь настоящим, что не отличишь. В нём высокие известняковые улицы, крепкие каменные мостовые, щедрые лавки торговцев и полным полно словно живых людей и животных. Иллюзия настолько реалистична, что внутри миража можно трогать шёлковые ткани и драгоценные меха, греться душистым кофе и прохлаждаться лимонным щербетом, обонять изысканные парфюмы местных красавиц, закутанных по самые глаза в расписные накидки, и цветов, усыпавших городские клумбы, ощущать вкус медовых фруктов и жирных, наваристых блюд. Так в этом городе прекрасно, что хоть оставайся в нём навсегда!       Но тут тон старика сменился на угрожающий: он велел ни в коем случае не входить в тот мираж, если задребезжит маревом на горизонте. Ведь это ловушка! Он пожирает глупых путников, словно огонь. Он исчезает на рассвете, оставив на том месте от своих гостей лишь белые-белые кости, словно эти люди и верблюды не пропали вчера, а солнце выжигало их прах уже тысячу лет.       — Неужели никому не спастись? — напугано спросил Брахим. Похоже, он один впечатлился рассказом, остальные погонщики смеялись тихо в бороды, чтобы не обидеть старика, потягивая мятный чай со щепоткой орешков.       — Спасётся лишь тот, кто отгадает загадку миража, — ответил старик, глядя теперь только на Брахима.       — Какую загадку? — спросил мальчик зачем-то шёпотом.       — Не там, где были твои ноги, не там, куда указывали руки, а там, куда глядят твои глаза, — ответил старик ещё тише.       — А вам-то, уважаемый, откуда это известно? — вмешался вдруг отец, заметив, что Брахим уже почти не дышит от страха.       — Я сам однажды побывал в том мираже, — степенно молвил он, пригладив серебристую бороду. — Я остался единственным выжившим.       Тут уж остальные погонщики не выдержали и засмеялись в голос. Старик обиделся и ушёл под свою оливу. Наутро его уже не было.       Много лет утекло с той ночи.       Настолько много, что и душа отца давно вознеслась на небеса, и сам Брахим стал до того взрослым, что первый иней седины уже коснулся его висков. Конечно же, он выбрал ремесло караванщика, как и все мужчины его рода. Чаще всего работал с тремя своими лучшими друзьями, настолько верными, что почитал их за братьев: Салимом, Самиром и Сафаром. В какие дальние края только не гоняли они верблюдов, каких диковинных вещей только оттуда не привозили. Неизменно восседая во главе каравана, Брахим долгими-предолгими часами в пути напевал себе под нос ту загадку старика, которую почему-то запомнил:       — Не там, где были твои ноги, не там, куда указывали руки, а там, куда глядят твои глаза.       Но редко чья жизненная дорога не спотыкается о камни преград: однажды выпала на долю их каравана слишком сильная песчаная буря. Небо вмиг потемнело, день сделался ночью, пыль не давала вздохнуть. Ураганный ветер разметал людей и животных с такой ужасной лёгкостью, будто они были невесомыми цветками бугенвиллии.       Поутру Брахим с прискорбием обнаружил, что половина их каравана сгинули, пропали без вести. К счастью, выжили все трое его друзей-братьев: и Салим, и Самир, и Сафар, а кроме них ещё кое-кто из погонщиков. Сколько ни ждали они остальных, сколько ни искали, так и пришлось отправиться по пустыне наугад, потому что с дороги они безнадёжно сбились.       И вот спустя несколько дней, когда они уже разделили последние капли воды и готовились к неминуемой смерти, воздух на горизонте заплясал, зашевелился, и перед ними предстал чудный город. Таких никто отродясь не видел, не иначе как столица некого дивного государства.       Друзья Брахима со счастливыми вскриками погнали туда почти обессилевших верблюдов, но он преградил им путь:       — Братья мои, не хочу омрачать вашей радости, но мы должны быть осторожны. Я опасаюсь, что это нехорошее место, поэтому я должен рассказать вам одну легенду, а вы после судите сами.       Выслушав от нетерпения вполуха, братья рассудили, что легенда не стоит и корочки от граната, так что Брахиму ничего не оставалось, как въехать с остатками своего каравана в одни из высоких, как гора, ворот.       Город выглядел живее всех живых, всё в нём было предельно настоящим. Друзья продали кое-что из уцелевшего товара на местном рынке, на вырученные деньги с удовольствием ели и пили, а остаток дня решили посвятить прогулкам: когда ещё такую красоту доведётся посмотреть. Они были так одурманены всем этим, что те из них, кого не ждали в родном поселении семьи, подумывали остаться здесь жить. И чем больше они очаровывались, тем больше Брахиму это не нравилось. Но никаких доказательств кроме смутного детского воспоминания у него не было.       Однако всё тайное однажды становится явным, и вот к закату начали сбываться опасения Брахима: ароматы вокруг постепенно сделались зловонными, еда горькой и тухлой, а самое страшное — люди и звери, которые буквально на глазах превращались в скелеты, уродливо обтянутые драной клоками кожей!.. Поняли наконец путники, что город этот порождение джинов, что он и есть тот мираж-ловушка из легенды, а они в него так опрометчиво попались. Поняли, что прав был Брахим, да поздно.       Друзья принялись метаться из стороны в сторону в поисках выхода. В высоких крепостных стенах оказалось четверо таких же громадных ворот, как те, через которые они сюда попали, выходящих на все стороны света. Но каждые ворота охраняли вооружённые стражники и никого не выпускали, как ни умоляй.       — Я знаю, как пройти через ворота, — внезапно потянула Брахима за подол халата девочка, которую пару часов назад он угостил сладкими финиками со своей родины, найдя её мило играющей с котёнком около чайханы. И хоть сейчас девочка выглядела совсем не милой, а то, что было котёнком вообще стало комком кудлатой тьмы, Брахим как-то узнал её, поэтому спросил:       — Как же? Прошу, помоги!       — Стражникам нужно сказать особые слова, — тихо молвила девочка, чтобы остальные прохожие не услышали. — Нужно сказать: я пройду, чего бы мне это ни стоило.       — Я пройду, чего бы мне это ни стоило, — шёпотом повторили названные братья Брахима, склонившиеся над девочкой, чтобы запомнить.       — Погодите, это ещё не всё, — остановила, когда друзья кинулись было спасаться. — Самое главное, вы должны заранее выбрать, в какие из четырёх ворот собираетесь пройти. Верные для вас только одни, остальные трое — смертельны. Если ошибётесь, погибнете на месте.       — А какие же верные? — заглянул ей в обезображенное личико Брахим, стараясь не кривиться от отвращения.       — Этого я, клянусь, не знаю, — она вздохнула и пожала худенькими плечами. — Для каждой группы путников они свои. Но в любом случае поспешите: скоро рассвет, а с первыми лучами солнца этот мираж развеется и поглотит вас, превращая в прах!       Друзья и остальные караванщики заспорили горячо, как никогда. У каждого было своё мнение, какие из ворот правильные. Можно было, конечно, проверить по очереди, проходя по одному человеку, чтобы в случае неудачи остальные попробовали другие ворота, но времени не было совсем: заря уже жадно слизала последние звёзды и поджигала небо бледно-розовым. В итоге часть людей пошла за Салимом к тем воротам, через которые они сюда попали — к южным. Другие последовали за Самиром к восточным, а оставшиеся — за Сафиром к западным. Один лишь Брахим остался со своим верблюдом на главной площади города-миража в полнейшем отчаянии.       И когда ему уже начало казаться, что солнце вот-вот поцелует верхушку самого высокого минарета, он вспомнил вдруг загадку:       — Не там, где были твои ноги, не там, куда указывали руки, а там, куда глядят твои глаза, — повторил он вслух. — Что бы это могло значить?       Брахим начертил на песке квадрат с выходами на все четыре стороны и принялся думать. Очевидно же, что загадка как раз касалась ворот. Его ноги были только в южных, через которые вошёл, руки, если расставить в стороны, укажут на запад и восток. Глаза же соответственно глядели бы на север. Северные ворота верные, северные!..       Брахим погнал туда верблюда, что было духу.       — Я пройду, чего бы мне это ни стоило!! — закричал он стражникам издалека, не сбавляя скорости, потому как чувствовал уже всей кожей: рассвет начнётся сей же миг.       И они распахнули тяжёлые двери!       Едва выскочил, Брахим резко затормозил верблюда и обернулся назад. Животное на полном ходу подняло огромное облако пыли, за которым ничего не разглядеть. Мельчайшие крупинки суматошно носились в воздухе, переливались в первых солнечных лучах чистым золотом. А когда пыль осела, за ней не оказалось ни ворот, ни стен, ни города…       Долго ходил Брахим по тому месту, хотя солнце уже взлетело в зенит и злостно жгло. На месте миража остались лишь груды белоснежных костей, принадлежавших как людям, так и животным. И можно было бы успокоить сердце тем, что выглядели эти кости старыми-престарыми, будто валялись тут тысячу лет. Но среди них нашёл Брахим и агатовый перстень Салима, и нефритовые чётки Самира, и серебряный клинок Сафара.       Так и не смог себе простить Брахим, что остался единственным выжившим, не уберёг названых братьев.       За многие годы он пролил столько слёз, что глаза его выцвели, будто льняное покрывало. Провёл столько бессонных ночей, что кожа его сморщилась, будто старый пергамент. Он так и не вернулся домой, так и не завёл семьи, а слонялся по пустыне бродячим дервишем из поселения в поселение, перебиваясь тем, что люди подадут.       Однажды вечером сидел он под усохшей оливой, горюя о том, чего не вернуть, как вдруг неподалёку на ночлег остановился караван.       — Отец, наш путь подходит к концу, так что угостить тебя уже толком нечем, но не побрезгуй разделить с нами немного хлеба, сыра и фиников, — обратился к Брахиму молодой, крепкий мужчина с аккуратно подстриженной бородой.       Брахим пригрелся около костра. Поел, попил, вспомнил добрые времена, когда и сам был покорителем песчаного моря. Даже улыбка тронула его обветренные губы.       — Не будешь ли так любезен рассказать нам что-нибудь, отец? — попросил его главный погонщик. — Наверняка за долгую жизнь ты повидал немало интересного.       — О да! — Брахим вдруг оживился. — Поведаю-ка вам одну легенду.