Пролог: Ты — Раб

Под грохот камнепадов и скрежет машин начиналась каждая смена. В глубинах шахт Кибертрона, где свет был роскошью, а еда — наградой за покорность, рождались рабы. Он был ещё совсем юн — не более пяти или восьми солянов. Маленькие руки дрожали от усталости, сжимая тяжёлый инструмент, которым он откалывал мелкие кристаллы. «И для мелких найдётся работа», — говорили они. Но он больше не мог. Он не знал, что такое граница возможностей — но чувствовал её. Голод разъедал изнутри. Исцарапанные, пыльные ладошки тряслись, как листья на ветру. Оптика — тусклая, безжизненная, словно потухшая звезда. Но никто не жаловался. Жалобы не кормили. Они могли лишь позвать ещё большие мучения. Его имя тогда не имело значения. В толпе таких же, как он, он был просто одним из многих — бесчисленным, забытым, безымянным. Номером: D16. Пока шахтёры вгрызались в камень и пыль, наблюдатели сидели неподалёку — ели, смеялись, кидали друг другу шутки и куски обработанного энергона. Разговаривали о чём-то своём, будто за их спинами не существовало мира боли. Маленький мех украдкой смотрел на них. Системы сводило от голода. Пахло жареным металлом, горькими специями и сытным маслом — запах был сводяще-сладок, жестоко дразня голодного ребёнка. Он смотрел на них, пока те наслаждались сладостью угощений с верхнего мира. Он смотрел, замерев у старой тележки. Смотрел, пока зверь в его искре бился в клетке. Но он сдерживал эту сущность внутри себя, потому что не знал мира, но надеялся. — Эй, сюда иди! — шёпотом крикнул ему другой шахтёр, заметив, что тот отвлёкся. — Залезай в ту расщелину. Выковыривай, что найдёшь. И не отвлекайся, понял? Паренёк молча полез в дыру в скале со своим инструментом. Исцарапанные ладони били киркой по стенкам, а застывшие пальчики выковыривали мелкие камушки энергона. Закинув все найденные кристаллы в тележку, малыш снова обернулся на манящий запах. Но на этот раз охранники уже ушли. Мальчик взглянул в тоннель, откуда доносились их голоса, а потом снова — на стол. Искра юнца забилась сильнее. Взгляд метался между едой и охранниками. Между запахом и страхом. Он сделал шаг. Потом ещё. А затем побежал. Маленький мех не выдержал и быстро, почти не дыша, рванул к их столу, грязными пальцами схватил первый попавшийся кусок и уже потянул его к энергоприёмнику — но вдруг чья-то рука молниеносно вцепилась в его запястье. Малец вскрикнул от боли — хватка была железной. В следующую секунду его резко дёрнули назад и швырнули на землю. Пыль взвилась в воздух, а схваченный кусок выскользнул из пальцев и упал рядом. — Воришка! — проревел наблюдатель, выпрямляясь над ним. Электрошокер в его руке вспыхнул голубым светом. Маленький мех весь дрожал, искра едва удерживалась в груди. Страх заставил его вцепиться пальцами в пыльную землю. Оптика металась, искра бешено пульсировала, будто вот-вот вырвется наружу. Шахтёры, стоявшие неподалёку, застыли. Никто не смел пошевелиться. В их взглядах — ужас и бессилие: каждый понимал, что любое слово может стоить ему жизни. — Гляньте-ка, какую крысу я тут нашёл, — прорычал охранник, оскалившись. Оружие послушания в его руке загорелось ярче, но как только он замахнулся, из толпы кто-то выкрикнул: — Стойте! Разъярённый наблюдатель медленно повернул голову. Один шахтёр — высокий, старый и горбатый, с побледневшей оптикой — вышел вперёд. Он опустил голову, но голос его прозвучал твёрдо: — Хозяин... не трогайте его. Пожалуйста. Он ещё очень мал. Это я виноват. Я должен был следить за ним. Накажите лучше меня. Наблюдатель медленно опустил руку и неторопливо подошёл к меху. На лице его мелькнула усмешка, полная презрения. — Дети рабов — тоже рабы, — произнёс он медленно. — Им полезно знать, что бывает за непослушание. Даже если они слишком молоды, чтобы понимать. Особенно — если они слишком молоды. Позади послышались смешки его товарищей. — Но раз ты просишь... — наблюдатель улыбнулся и развёл руки, театрально. — Не смею отказать! После этих слов он залился смехом, а затем кивнул охранникам в сторону старика. Они подошли, ударили шокером, схватили и увели шахтёра в дальний тоннель. — А вам я не советую отвлекаться! — крикнул наблюдатель остальным. — Иначе последуете за ним. Он повернулся к юному меху, всё ещё лежащему на полу. Охранник опустился на одно колено, схватил мальца за предплечье и рывком заставил встать. Тот подчинился. — Слушай внимательно, крысёныш. Очень внимательно. — прошипел он. Юнец отвёл взгляд и, затаив дыхание, вслушался в звуки из тоннеля, куда увели старика. Послышались крики. Треск электрошокеров и хлыстов. Каждому удару следовал пронзительный хриплый крик. Крик бедного меха, который разрывал искру изнутри — медленно и мучительно. — Ты слышишь? — прошипел охранник. — Слушай очень внимательно. И запомни. Лицо бота расплылось в широкой, издевательской улыбке. — Эти крики должны были принадлежать тебе, рабёныш. Они будут сопровождать тебя всю твою ничтожную, жалкую жизнь. Твоя мамаша и твой папаша были избиты. Избиты до смерти. И ты будешь также избит. Малец был прикован к свету из тоннеля. Крики прорезали его искру и сковывали весь корпус. — Эти крики — музыка твоей жизни. Эти удары — твоя колыбельная. Ты никуда не денешься. А чтобы их не было — ты должен полностью подчиняться и не геройствовать. Он приблизился и, понизив голос до шёпота, сказал: — Ты раб. Сын раба и рабыни. Ты дикарь. Ты животное. Ты никто. И останешься никем. Мальчик, дрожа, слушал. Молчал. И запоминал. С каждой вспышкой боли, с каждым чужим криком в его искре зарождалось нечто иное. Где-то в глубине, в самой тени его искры, рождалось нечто тихое. Голодное. Яростное. Нечто, что однажды скажет: «Я — Мегатрон.»