Часть 1

Глава 1.       Война закончилась. Пыль сражений медленно оседала, засыпая осколки и раны. Но ничто не засыпало холод, что исходил от тела Фреда. Он лежал недвижимый, и самый веселый человек на свете превратился в безмолвную глыбу. Ему бы это не понравилось, — тупо стучало у меня в висках.       В миг когда я увидел его тело и склонившего над ним Джорджа я подумал что это их очередная глупая шутка. Я надеялся на это, но подойдя ближе услышав плачь матери и встретившись глазами с Джорджем я понял это конец. И мир рухнул сердце сжалась с такой силой что хотелось проломить грудь достать и выкинуть лишь бы прекратить эту невыносимую боль. Пытки лорда казались лишь дуновением ветра по сравнению с тем что я чувствовал сейчас.       Склонившись над телом Фреда вцепившись ему в руку я молча плакал и надеялся что он очнётся. Но рядом стоящая тихо покачивающая головой мадам Помфи ясно давала понять, что это конец для него, а только ли для него? Взглянув на Джорджа я в тот же момент понял что это ночь забрала у нас не только Фреда.       Подняв взгляд, я увидел Гермиону. По её щекам стекали слёзы, но она не отводила от меня глаз. В какой-то момент она грубо, тыльной стороной ладони вытерла их и твёрдыми шагами подошла ко мне.       — Рон — её голос прозвучал низко и надтреснуто, но в нём слышалась стальная решимость. — Прости. Но мы должны идти. Последний крестраж... Нам нужно его уничтожить.       Она протянула ко мне руку — не для утешения, а как призыв к долгу. Как напоминание, что война, забравшая у нас так много, ещё не отпустила нас. И что теперь единственный способ почтить память Фреда — это закончить то, ради чего он сражался.        ***       Уже стемнело, начал моросить дождь. Билл вместе с Флёр увели родителей в Нору. Гарри вместе с Джини тоже покинули кладбище, вслед за ними ушли Чарли и Перси. Я остался стоять рядом с Джорджем, наблюдая, как по могильному камню медленно стекает капля за каплей.       Сзади послышались шаги, на плечо опустилась чья-то рука. Выдохнув, я повернулся.       — Гермиона, спасибо, что пришла. Думаю, тебе стоит возвращаться в Нору, дождь начинается — она чуть сильнее сжала моё плечо.       — Я думаю, нам всем стоит возвращаться — на это я лишь покачал головой.       — Мы уйдём тогда, когда Джордж посчитает нужным. Возвращайся, позаботься, пожалуйста, о родителях и Перси. По нему может и не видно, но он на грани.       Я аккуратно взял её ладонь в свою, чуть сжал и отпустил, толкнув в сторону Норы. Гермиона сделала шаг назад, продолжая смотреть на меня. Кивнув, я посмотрел на Нору.       — Хорошо, подожду вас внутри — на что я лишь кивнул.       Я вернул свой взгляд на спину Джорджа. Если бы горе и боль имели образ, он бы был именно таким — сгорбленным, осунувшимся, с дрожащими руками. Подойдя ближе, я встал плечом к плечу молча, стараясь поддержать его в этой боли. Это было всё, что я мог предложить — молчаливое стояние на краю той бездны, что разверзлась перед ним.       Дождь лил не переставая, время утратило всякий смысл. Мир словно вывернулся наизнанку, превратившись в беззвучное, серое пространство, лишённое света и тепла, где осталась лишь леденящая пустота.       И вдруг капли перестали долетать до нас. Я поднял голову и увидел над собой прозрачный купол заклинания, о который разбивались струи дождя, оставляя замысловатые узоры. Небо за магическим щитом было таким густо-синим, что казалось чёрным. Влажная одежда стала на ощупь сухой, а по телу разлилось долгожданное тепло.       Я обернулся и увидел Луну. Она стояла под сенью старого дуба, закутавшись в чёрные одежды. «Ей не идёт этот цвет», — промелькнула в голове мысль. Я привык видеть её в сияющих, светлых одеждах, похожей на неземное видение. Теперь же передо мной была исхудавшая женщина с синяками под глазами и длинными, утратившими блеск волосами. От этого зрелища стало ещё больнее, хотя казалось — куда уж больше.       Я кивнул ей в знак благодарности, и она ответила едва заметным движением головы. Затем я снова посмотрел на Джорджа — на человека, которому чёрный цвет не подходил, наверное, даже больше, чем Луне. Он стоял, не замечая ни магии, ни нашего присутствия, застывший памятник собственной боли. И мы оставались рядом, два тихих стража в ночи, деля с ним тяжесть этой утраты.        ***       6 мая 1998 году на кладбище при Церкви Святого Клемента в деревне Оттери-Сент-Кэчпул был похоронен Фредерик Гидеон Уизли. На его могили было высечано «Любимый сын, брат и друг. Зажги небо своим смехом». Последними кладбище покидали Рональд и Джордж Уизли        ***       Понял, что Джордж, пожалуй, никогда не сделает шаг от Фреда. Я сделал это сам. Аккуратно обхватив Джорджа за плечи и не встретив сопротивления, я взглянул ему в глаза. Сердце сжалось от увиденного — пожалуй, именно так выглядит живой труп. Глаза пусты, в них не было абсолютно ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Я даже не был уверен, осознаёт ли он происходящее.       Сжав его плечи плотнее, я представил спальню в «Ракушке». Возвращаться сейчас в «Нору» было не лучшей идеей.       — Домой... Я хочу домой... — тихий, едва слышный шёпот донёсся до меня.       — Домой. Хорошо, Джордж — тихо выдохнул я и, сжав палочку, представил нужную комнату.       Миг — и мы оказались в «Всевозможных волшебных вредилках». Придержав Джорджа, убедившись, что он может стоять самостоятельно, я отошёл, давая ему пространство.       Мы просто стояли и смотрели на кровать, которая не так давно принадлежала Фреду. Комната, которая ещё помнила его запах. Вещи, лежавшие на стуле. Куча фантиков, хранившихся под кроватью. Всё ждало его возвращения.       Кулаки сами собой сжались, ногти впились в ладони. Не дождутся.       Джордж, сделав несколько шагов, лёг на его кровать, сжался в комок и прижал голову к подушке. Я продолжал стоять и наблюдать. За нервно подрагивающими плечами. За ногами, что всё плотнее прижимались к груди. За скрипом кровати и удушающей болью, витавшей в воздухе.       Схватив плед, лежавший на полу, я укрыл им брата. Опустился на пол рядом, облокотился на кровать, откинул голову назад и замер. Вслушивался в неровное дыхание.       Так и прошла ночь.        ***       Джордж уснул только под утро, так и не сменив положения. Стараясь не шуметь, я встал, наложил сигнальные чары и отправился в ванную.       Подойдя к раковине, я включил кран, поставил под него голову, и поток холодной воды омыл меня, пробуждая ясность разума. Вытащив голову, я наблюдал, как капли медленно срываются с кончиков волос, разбиваясь о плитку — точь-в-точь как стены Хогвартса рушились в тот день.       Взяв зубную пасту и выдавив её немного на палец, я сунул его в рот, пытаясь избавиться от ужасного привкуса.       — Ха-ха-ха-ха! — вместо мятной свежести я почувствовал на языке ещё более противный вкус.       — Будто флоберового червя съел. ХА-ХА-ХА! — смех никак не мог остановиться. — Фред, даже после смерти ты умудряешься подпортить мне жизнь, ха-ха-ха-ха! — даже после смерти. Смерти...       Слёзы текли по моему лицу солёными ручьями, смешиваясь со смехом, который вырывался хриплыми, неузнаваемыми спазмами. Я давился, захлёбывался этим коктейлем из отчаяния и истерики, а противная паста на языке казалась пеплом от сгоревшего мира. Опустившись на корточки и прижимая тюбик к груди, я всё никак не мог остановиться, смеясь и вспоминая все их детские издевательства, море шуток и подколов. Каждый день, который он наполнял смехом.       Грудь сжало в тиски, в какой-то момент дышать стало тяжелее, сознание затуманилось, а слёзы перекрыли взор. Именно в этот момент сигнальные чары сработали. Джордж проснулся — и эта мысль тут же вывела меня из оцепенения. Быстро встав, вытерев слёзы и засунув пасту в карман, я поспешил в комнату.       Джордж сидел на кровати, его силуэт угадывался в предрассветных сумерках. Он не спал. Он просто сидел, глядя в пустоту перед собой.       — Привет — я не знал, что ещё можно было сказать, но понимал: нужно потихоньку выбираться из этого анабиозного состояния. Со смерти Фреда прошло уже пять дней. Если всё так продолжится, то и Джордж проживёт недолго.       Подойдя к нему и взяв за плечи, я направился с ним на кухню. Посадив брата за ближайший стул, начал рыскать в шкафах в поисках еды. Найдя пару яиц, молоко и бекон, понял: это пожалуй единственное блюдо, которое я скорее всего не испорчу.       Включив плиту, достав сковородку и кинув на неё кусок масла, я обернулся на Джорджа. Тот всё так же смотрел в пустоту, не обращая на меня никакого внимания. В былые времена я бы уже был осыпан шутками и подколами — ведь как так, неумеха Рон впервые в жизни берётся за готовку! Кто в этой схватке останется победителем: Рон или омлет?       Вздохнув, я вернулся к готовке, аккуратно выложил на сковороду слайсы бекона, в отдельную чашку разбил яйца, влил молоко, добавил перец и соль и смешал эту смесь.       — Чёрт, Джордж, прости, кажется, омлет будет слегка пересолен — я виновато улыбнулся, но никакого отклика не услышал. Нужно время, просто нужно время. Оно всех лечит, притупляет боль.       — Стоило брать уроки готовки у матери, а то наша холостяцкая жизнь с моим уровнем готовки может привести нас в Мунго — вытащив поджаристый бекон, я влил омлет, немного помешивая полученную субстанцию. Достав хлеб, нарезав его и намазав маслом, я начал выкладывать своеобразный завтрак на тарелки.       — Надеюсь не отравимся — поставив тарелку перед Джорджем, я приступил к трапезе.       Джордж же не притронулся к тарелке. Склоня голову, я чуть сжал глаза, пытаясь сдержать слёзы. Улыбнувшись, я пододвинул стул ближе к брату и, взяв его ложку, начал кормить его — или, скорее, пытаться.       — Джордж, открой, пожалуйста, рот — ноль реакции.       — Джордж, тебе нужно поесть, ты не ел почти неделю — тот будто и не слышал мой голос.       — Джордж, прошу... — но что бы я ни говорил, он абсолютно не реагировал на меня. И мне ничего не оставалось, кроме как попытаться накормить его самостоятельно.       Ложка с омлетом замерла у его сомкнутых губ. Я почувствовал, как дрожат мои пальцы. Мне пришлось одной рукой бережно наклонить его голову, а другой — слегка надавить на подбородок. Его челюсть разжалась с пугающей податливостью. Я вложил ложку внутрь, и он... проглотил. Не прожёвывая, не морщась, будто автомат. Это было не кормление, а медицинская процедура. И от этого стало ещё больнее.       — Хоть так — и так, постепенно, маленькими порциями, я кормил Джорджа.       После завтрака я помог Джорджу умыться и усадил его в кресло в гостиной. Однако он тут же резко поднялся и молча удалился в спальню. Не в силах справиться с тревогой, я зашёл к нему под благовидным предлогом и наложил на брата несколько сигнальных чар. Только это позволило мне с облегчением вернуться к уборке.       Внезапно камин вспыхнул зелёным пламенем, и оттуда вышла Гермиона. Точно, совсем забыл предупредить её.       — Привет, Рон — она слегка неуверенно подошла ко мне и остановилась в полуметре.       — Привет — я постарался улыбнуться, подойдя к ней ближе и мягко притягивая в объятия. Её плечи на мгновение напряглись, но затем она расслабилась, позволив мне обнять её — Прости, забыл всех предупредить, что мы тут...       Она покачала головой:       — Все всё понимают. Билл вчера заглядывал к вам, так что не переживай. — я удивился ведь не заметил присутствия брата.       — Как там все? — отстранился, взглянув в глаза       Гермиона замедлилась перед ответом, поджала губы и отвела взгляд. Что я ещё ожидал — в доме, где потеряли частичку сердца...       — Флёр рядом с Биллом, Чарли держится вместе с Перси, Артур держится ради Молли, а рядом с Джини — Гарри... Они не одни — Уже это меня успокаивало.       — Как Джордж?       Я не знал, что ответить.       — Прости, глупый вопрос, не стоило спрашивать. Может, нужна какая-то помощь? Она смотрела на меня виноватым взглядом, одна рука обхватила другую. Но разве она в чём-то виновата?       — Помощь и правда не помешает. Найди мне книг. По психологии. И... по кулинарии? Пожалуйста.       Просьба была настолько неожиданной и приземлённой, что Гермиона на мгновение застыла, а затем кивнула — её взгляд стал собранным, деловым. Спасительная задача.       — Конечно. Я вечером принесу. Что ж, наверное, пойду, поищу нужные вам книги.       — Буду благодарен — тихо бросил я ей вслед.       Пламя поглотило её, и комната снова погрузилась в тишину, став от этого ещё пустыннее.       Отойдя от камина, я направился к Джорджу. Осторожно открыл дверь.       — Джордж, я пойду за продуктами. Хочешь со мной?       Тишина.       — Понял. Я скоро вернусь.       Выйдя из квартиры, я задержал взгляд на Косом переулке. Он потихоньку начинал оживать. Книжный магазин «Флориш и Блоттс» обновил вывеску, Розмерта выставляла новые наряды, а «Утварь на все случаи жизни» вновь сияла ярко-жёлтым цветом. Люди отстраивали свои лавки, начинали выбираться из домов и без страха прогуливаться по главной улице магического Лондона. Стоило и нам подумать, что делать с лавкой, но только после того, как Джордж немного восстановится.       Неспешно прогуливаясь, я встречал старых знакомых. Видя всё больше улыбающихся людей, я понимал: всё было не напрасно. Главное — держать в голове эту мысль. Что смерть Фреда, Тонкс, Люпина, Грозного Глаза, Лаванды, Колина, Доби и других — волшебников и не только — принесла спокойное будущее остальным.       Лавка Оливандера по-прежнему была закрыта. Мистер Оливандер, пожалуй, больше не сможет помогать юным волшебникам в поисках главной спутницы — палочки. Месяцы, проведённые в темницах мэнора Малфоев, сильно подорвали его здоровье. Наследников у него не было, как и учеников, к сожалению. Надеюсь, он всё-таки восстановится и лавку не отдадут Министерству.       Пройдя ещё немного, я открыл дверь в лавку мистера Финча. Подхватив корзину у входа, я остановился, вглядываясь в уютное пространство. Пирамиды из фруктов и овощей, полки, заставленные банками с оливковыми глазами, ящики с шевелящимся картофелем и бутыли с тыквенным соком. Воздух пах свежей выпечкой и странными специями. Всё как всегда. Это место будто не коснулась война — от этого на душе стало чуть легче.       — Здравствуйте. Чем могу помочь? Ищете что-то конкретное? — Обернувшись на голос лавочника, я лишь покачал головой.       — А, мистер Уизли! Рад вас видеть — слегка скомкано проговорил мистер Финч.       — Взаимно.       Наступила неловкая тишина.       — Кхм — я кашлянул и указал на полки.       — Ах, да-да, конечно! Ступайте, молодой человек. Сегодня привезли свежего молока и сыра — советую взять, ваша мама всегда их у меня брала.       Я кивнул, набрав фасоли, макарон, свежего хлеба, молока, сыра, яиц, яблок, помидоров, немного ветчины и рыбы — Джордж любит рыбу, — я направился к кассе. Лавочник начал пробивать и складывать продукты. Внезапно он взял пачку ирисок и быстро сунул её в пакет.       — Он... он всегда брал у меня эти ириски, понимаете? — продолжая собирать продукты, тихо сказал он. — Говорил, что они самые липкие в мире и идеально подходят для школьных розыгрышей. Всегда платил исправно. В последний раз даже сдачу не взял. Сказал: «Оставьте на развитие экономики Оттери-Сент-Кэтчпол».       Лавочник встретился со мной взглядом. В его глазах стояли слёзы, он не пытался их скрыть.       — Да… это похоже на него — тихо сказал я, и грустная улыбка сама собой появилась на наших губах. Это была та самая улыбка, что теперь сопровожала любые воспоминания о Фреде — смесь теплоты и неизбывной боли. Попрощавшись, я покинул лавку.       Улицы заливал ослепительный солнечный свет, так не подходивший моему настроению. Я поспешил домой, в нашу пустующую квартиру, где меня ждал Джордж.       Поднимаясь по лестнице в квартиру, я почувствовал чужое присутствие. В голове сразу всплыла информация, что не всех пожирателей поймали.       — Homenum Revelio — шепотом сорвалось с моих губ. В квартире явно кто-то находился помимо Джорджа. Кинув под ноги заглушающее заклинание, я стал тихо подбираться к двери. Палочка была наготове, сердце отбивало ровный счёт. Слегка выдохнув, я резко открыл дверь, и в тот же момент с палочки сорвалось обездвиживающее заклинание, которое встретило Протего Билла.       — Чёрт, Билл, надо предупреждать заранее! А если бы я пустил чем-то серьёзным? — рука с силой провела по лицу, задерживаясь на глазах.       — Не думаю, что ты можешь меня чем-то удивить, — усмехнулся он. Вот сукин сын, даже пройдя войну, считает меня слабаком.       — Что ты хотел? — проходя на кухню, мой взгляд наткнулся на стопку книг. Судя по всему, это те самые книги, что я просил у Гермионы. Значит, она сама не зайдёт. На душе стало как-то паршиво от этого понимания.       — Поговорить. Я завтра вместе с Флёр возвращаюсь во Францию. Чарли отправляется в Румынию, Перси — к себе. Проследи за Джорджем, родителями и Джини. Хотя Поттер, я думаю, и без тебя справится. — я лишь усмехнулся. Конечно, все кругом справляются. Кроме меня.       — Понял.       Наступила тишина. Я вдруг с болезненной ясностью осознал, что мы с Биллом никогда по-настоящему не разговаривали. Не так, как он говорил с Чарли о драконах или с Перси о работе. Даже с близнецами он мог болтать о шутках и патентах. А наши диалоги всегда сводились к дежурным «привет» на кухне Норы, его поручениям вроде «принеси то» или «посиди с Джини», и моим покорным «ладно». Старший брат, которого я боготворил за крутые ботинки и работу с проклятиями, и младший, вечно отстающий брат-неудачник. Даже сейчас, после всего, что мы пережили, эта схема не сломалась.       — Не хочешь заглянуть к Джорджу? — я обернулся и взглянул ему в глаза. На секунду я поймал в них страх.       — В следующий раз — резко оборвал Билл. Я заметил, как он нервно сжал кулаки, злясь на себя за собственный страх. Я понимал его. Сам каждый раз борюсь с этим страхом, с желанием назвать его Фредом, поверить хотя бы на секунду, что Фред жив.       — Береги его, Рон. — Мы встретились взглядом. Я уверенно кивнул ему, пытаясь показать этим жестом и ему, и, пожалуй, даже себе, что не сбегу, что справлюсь — И про себя не забывай, — тихо добавил он, резко развернулся и направился к камину, бросив на ходу горсть порошка.       — Вот мы снова вдвоём, Джордж— поставив на стол стакан с чаем, влил пару витаминных и питательных зелий, добавил пару капель « сна без сновидений» и захватив тарелку с печеньем я направился к брату       — Я вернулся, — сказал, открывая дверь и сообщая тем самым очевидную вещь. Присел на стул рядом с кроватью. — Был у мистера Финча, купил много всего. Яблоки, кстати, сегодня какие-то особенно кислые, прямо аж скулы сводит.       Я старался рассказывать как можно больше мелких, будничных деталей, пытаясь отвлечь..? В какой-то момент мне показалось, что у меня вышло. Джордж медленно потянулся к кружке и сделал несколько глотков. Взгляд его стал чуть более осмысленным, менее остекленевшим, но он всё так же продолжал молчать, уставившись в одну точку на стене.       Я продолжал болтать, рассказывая о цене на тыквенный сок, о новом парикмахере в Косом переулке и о том, как чуть не споткнулся о мусорный бак у выхода. Иногда мне казалось, что это жестоко — заставлять его слушать этот бытовой лепет, пока его мир лежит в руинах. Но молчание было ещё хуже. В тишине этой квартиры слишком громко звучало отсутствие Фреда. Отсутствие его смеха, его шуток, его голоса, который всегда вторил или спорил с голосом Джорджа.       В какой-то момент я заметил, что дыхание Джорджа стало ровным и глубоким. Он уснул. Сон не сгладил морщин боли на его лице, но хоть на время унёс его из этого кошмара       На кухне, пока заваривался чай, я взял одну из книг по психологии — ту самую, что попросил у Гермионы. Тяжёлый том пах новой бумагой.       — Надеюсь, ты нам поможешь — пробормотал я, проводя ладонью по обложке.       Не знаю, сколько я так просидел, погружённый в чтение. Выписывал в блокнот то, что казалось важным — возможные пути помощи, которые хотя бы не наврут ещё сильнее. Страница постепенно заполнялась чёткими пунктами:       Шаг 1: Безопасность и базовые потребности (Физиология прежде психики)       Не спрашиваем Джорджа голоден ли он и не заставляем есть (я был не прав) просто предоставляем еду которую можно есть руками (бутерброды, пирожки).       Шаг 2: Создание ритуалов и структуры (Опора в хаосе)       мир Джорджа рухнул, и в нем не осталось ничего предсказуемого. Нужно вернуть ему немного структуры. Нужно создать утренние и вечерние ритуалы       Шаг 3: Легализация боли (Твоя боль имеет право на существование)       "Держись", "Время лечит", "Он бы не хотел видеть тебя таким". СЛОВА ПОДЗАПРЕТОМ. Вместо этого он говорил "Это ужасно. Это несправедливо". "Конечно, ты не хочешь ни с кем говорить. Кто захочет после такого?" "Злиться — нормально. Я тоже зол       Шаг 4: Подключение к "якорям" (Осторожное возвращение к жизни)       Напрямую говорить о Фреде пока нельзя — это слишком больно. Но можно говорить о вещах, связанных с ним, не произнося его имени.       Шаг 5: Терапия действием (Когда слова бессильны)       Тут надо подумать!       Выдохнув я откинулся на спинку кресла раздумываю обо всем это как услышал рев камина. Быстра встав я начал спускаться к гостиной. Первой моей мыслю было, что пришел отец, но нет.       — Флер... — я замер на пороге, увидев её.       — Рон, я принесла немного поесть, — её голос прозвучал мягко, и в её руках действительно были бумажные пакеты и контейнеры, от которых вкусно пахло.       — Спасибо. Пойдем на кухню... — не успел я закончить фразу, как Флёр уже поспешила по коридору, словно опасалась задержаться в прихожей.       Я последовал за ней и остановился в дверях, наблюдая, как она легко и привычно движется по кухне. Она раскладывала еду на столе, что-то шепелявя с милым акцентом, поставила греться чайник, переложила продукты в шкаф. А я не знал, куда себя деть — просто стоял и наблюдал за женой Билла, чувствуя себя лишним в собственном доме.       Руки сами собой полезли в карман и нащупали пастилку. Я достал её. Взглянул — выглядела точь-в-точь как обычная мятная. Но её вкус... Уголки губ непроизвольно дрогнули в подобии улыбки. Я точно мог представить, как он стоит над котлом, варит эту серо-буро-малиновую жижу, добавляя туда всё, что может испортить вкус. Как зачищает тюбик от пасты и смеется, представляя, как я это пробую.       И вдруг... Внезапно сердце заколотилось с такой силой, что я почувствовал, как пол уходит из-под ног.       Сначала просто участилось дыхание. Потом в ушах начался этот проклятый звон, отрезающий от всего мира. Я пытался вдохнуть глубже, но воздух будто стал густым, как патока — он не наполнял лёгкие, а застревал где-то в горле.       «Только не сейчас, — промелькнуло в голове, — черт возьми, только не сейчас».       Перед глазами поплыли тёмные пятна. Стены кухни начали медленно сжиматься, приближаясь ко мне. Я чувствовал, как холодеют пальцы, а по спине бегут мурашки.       Я судорожно схватился за дверной косяк, пытаясь удержаться на ногах. Флёр что-то говорила, но её голос доносился будто сквозь толщу воды — глухо и неразборчиво. Всё, что я мог сделать — это сосредоточиться на борьбе с собственным телом, которое вдруг вышло из-под контроля.       В груди что-то сжималось с такой силой, что хотелось кричать. Каждый вдох давался с трудом, будто кто-то тяжёлый сел мне на грудь.       «Дыши, — твердил я себе, — просто дыши». Но тело не слушалось. Оно жило своей собственной, животной жизнью — жизнью чистого, неконтролируемого страха.       Я зажмурился, пытаясь сосредоточиться на чём-то реальном. Холод дерева пол подо мной. Запах воска и старого дерева. Голос Флер.       — Рон? — до меня донёсся встревоженный голос Флёр. Её шаги приблизились, но я не мог заставить себя поднять голову. —... Рон, дыши со мной.       Я почувствовал, как её ладони мягко легли на мои сжатые кулаки. Её прикосновение было неожиданно твёрдым и спокойным.       — Вдох... и выдох — её голос прозвучал чётко, нарушая оглушающий звон в ушах. — Смотри на меня. Повторяй.       С огромным усилием я заставил себя поднять взгляд. Её синие глаза смотрели на меня без паники, без жалости — просто ждали.       — Вдох — сказала она, медленно вдыхая.       Я попытался повторить, но получилось лишь короткое, прерывистое хрипение.       — Снова — она не отводила взгляда. — Медленнее.       Мы сидели на полу кухни, и я, как послушный ученик, пытался синхронизировать своё дыхание с её ровными, спокойными вдохами. Проклятый тюбик с пастой валялся рядом, напоминая о причине этого приступа, но сейчас было не до него.       Постепенно, очень медленно, стены перестали сдвигаться, а воздух снова стал проникать в лёгкие. Дрожь в руках потихоньку стихала.       — Вот так — Флёр наконец позволила себе лёгкую улыбку — Лучше?       — Да, спасибо, Флёр. — я откинулся на косяк двери, закрыл глаза и сделал ещё один глубокий вдох, на этот раз уже полной грудью. Воздух больше не был густым и вязким, он с лёгкостью наполнял лёгкие. Открыв глаза, я посмотрел на Флёр и улыбнулся — на этот раз по-настоящему, хоть и устало. — Спасибо — повторил я тише.       Затем наклонился и поднял с пола тот самый тюбик. Он лежал там, где выпал из моей руки, такой безобидный с виду. Я зажал его в ладони, ощущая прохладу металлической тубы.       — Он бы... — голос снова сорвался, но на этот раз не от паники, а от нахлынувших чувств. Я сжал тюбик крепче. — Он бы ржал до слёз, видя это. Обязательно бы сказал что-нибудь вроде «Ну что, Рон, даже моя паста тебя добила?»       Флёр смотрела на меня, и в её глазах не было ни капли осуждения, лишь тихое понимание.       — Иногда, — сказала она мягко, — самые сильные заклинания остаются в самых неожиданных вещах. Даже в дурацкой пасте.       Она снова обняла меня, и это были те самые объятия, которых мне так не хватало — без неловкости, без груза, без тягостного сочувствия. Я обнял её в ответ, чувствуя, как тепло пробивается сквозь ледяную корку внутри.       — Пиши нам, если что-то понадобится. Или нет. Просто пиши, — сказала она, слегка отодвинувшись, но не отпуская моих плеч. — Если устанешь — скажи. Мы приедем. Или вы к нам. Хорошо?       — Хорошо. — кивнул и улыбнулся ей, и на этот раз улыбка получилась почти естественной: — Я рад, что ты стала мне старшей сестрой — затем я не удержался и добавил, чуть выдержав паузу — Хотя, честно говоря, я не уверен, что мне нужно ещё больше старших родственников.       Флёр фыркнула, но в её глазах вспыхнули весёлые искорки.       — Тогда слушайся старшую сестру — сказала она, слегка отстраняясь и поправляя воротник моей рубашки. — И не забывай есть. Ты слишком худой.       Флер ушла, оставив на кухне запах свежей выпечки и тишину. Я глубоко вздохнул, сжав в кармане тюбик с пастой. Слезы высохли, оставив после себя странное, холодное спокойствие. Я поднялся обратно в комнату. Пора начинать структурировать хаос.       Джордж лежал в той же позе, но дыхание его было ровнее. Я подошел к окну и приоткрыл его, впуская вечерний прохладный воздух.       — Ночью будет моросить, — тихо сказал я, глядя в стекло. — Идеальная погода для того, чтобы сидеть внутри и ненавидеть весь мир. Я с тобой.       Я сел на пол, прислонившись к кровати, и достал тюбик.       — Флер принесла круассаны- я положил корзину на тумбочку сам захватив один из них.       Из кровати не последовало ни звука. Но когда я через несколько минут поднял голову, я увидел, что на одного круасана в корзине стало меньше.       Это была не победа. Это был всего лишь один шаг в долгой, темной пещере. Но впервые за многие дни мне показалось, что впереди я вижу крошечный, едва различимый проблеск света. И я знал, что буду сидеть здесь, день за днем, пока мои глаза не привыкнут к этой тьме, и я не смогу повести брата за собой.       Так и прошли следующие четыре дня. Я кормил Джорджа помогал ему умываться, читал книги отобранные Гермионой выстраивал наш быт, навещал родителей.        ***       13 дней со смерти Фреда       Гермиона пришла снова. Она приходила каждый день ровно на пятнадцать минут, приносила еду и безостановочно о чём-то рассказывала, будто боялась, что если настанет тишина, мы умрём — или умрёт то, что мы лелеяли все семь лет.       Встав с кресла, я обнял её — наверное, слишком долго, дольше, чем обычно. С каждой секундой её тело становилось всё более напряжённым, её ладонь неуверенно похлопывала меня по спине, пока она наконец не отстранилась.       — Я принесла вам немного еды. Молли просила передать, — эта фраза не менялась изо дня в день.       — Спасибо, — я забрал корзину и, взяв Гермиону за руку, направился к кухне. Но она осторожно высвободила ладонь и поспешила вперёд.       — Как твои дела? — спросила она, не оборачиваясь.       Мне стало неловко от этого повторяющегося спектакля. Каждый день она приходила, вымучивала из себя эти ритуалы и с облегчением выдыхала, когда они заканчивались.       Остановившись у входа на кухню, я машинально провёл рукой по шее и взглянул на Гермиону исподлобья. Она суетилась, переставляя банки, её движения были резкими и нервными. Кто-то со стороны мог бы сказать, что всё в порядке, но я видел её почти каждый день все семь лет — и сейчас отчётливо понимал, как ей неудобно. Как она делала что угодно, лишь бы не смотреть на меня.       Мне даже стало смешно от этого. Интересно, когда же она сама устанет от этой пантомимы?       — Знаешь, — сказал я, наконец, нарушая ритуал, — если бы я не знал тебя лучше, я бы подумал, что ты отрабатываешь какое-то заклинание на выносливость.       Гермиона замерла с банкой малинового варенья в руках. Её плечи напряглись.       — Я просто... хочу помочь, — проговорила она, всё ещё глядя на полку.       — Помочь? — я прислонился к дверному косяку. — Гермиона, ты делаешь пятнадцатиминутные визиты, как по расписанию. Приносишь еду, которую мы не просили. Говоришь о погоде, о работе в Хогварце, о чём угодно, кроме того, что действительно важно. Это не помощь. Это... пытка вежливостью.       Она наконец повернулась ко мне. В её глазах читалось что-то похожее на панику.       — Я не знаю, как ещё... — она замолчала, сжимая и разжимая пальцы.       — Может, хватит притворяться? — предложил я мягче. — Мы оба знаем, что между нами что-то сломалось. Ты не обязана приходить каждый день, если тебе так неловко. И я... — я вздохнул, — я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной.       Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах борются разные эмоции: облегчение от того, что всё сказано, и грусть, и что-то ещё, чего я не мог понять.       — Мне жаль, — прошептала она. — Я не хотела...       — Я знаю, — я кивнул. — Но, возможно, иногда лучше дать друг другу пространство, чем заставлять себя через силу.       Она медленно опустила банку на стол.       — Ты прав, — тихо сказала она. — Мне... мне нужно время.       — И у тебя оно есть, — я улыбнулся, на этот раз искренне. — Мы никуда не денемся. Я никуда не убегу. И я... я всегда буду твоим другом. Просто давай не будем больше играть в эти игры.       Гермиона кивнула, и в её глазах появилось что-то похожее на покой. Впервые за долгое время между нами воцарилась тишина — но на этот раз она не была неловкой. Она была... исцеляющей.       — Спасибо — выдохнула Гермиона, и это прозвучало как самое искреннее слово за все эти недели. Она больше не спешила к двери, не избегала моего взгляда. Простояла ещё мгновение, словно проверяя, не вернётся ли прежняя неловкость, но тишина между нами оставалась спокойной.       — Заходи, когда будет готова, — сказал я, и в этих словах не было ни вызова, ни ожидания — только искреннее предложение. — Без расписания. Без корзин. Можешь даже прийти, чтобы просто помолчать.       Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.       — Возможно, так и сделаю.       Она повернулась и ушла, но на этот раз её шаги не были поспешными. А я остался стоять на кухне, глядя на банку малинового варенья, которую она наконец-то поставила на своё место.        ***       Наступило очередное утро.       — Джордж, доброе утро. Погода на улице шикарная. — Я раздвинул шторы и распахнул окно. За окном сияло майское солнце, и в комнату ворвался свежий, слегка прохладный воздух. — Совсем скоро наступит лето, ты рад этому?       Я обернулся. В ответ брат лишь сильнее укутался в одеяло, превратившись в бесформенный комок.       — Да уж, лето, конечно, принесёт с собой невероятную жару, но зато откроет новый сезон квиддича, — продолжал я, лёг рядом на кровать и накрыл Джоржа рукой и ногой, как живым одеялом, не прекращая монолог о предстоящих матчах, командах и прочей спортивной лабуде. Джордж временами фыркал или покачивал головой — судя по едва заметному колыханию одеяла в верхней его части.       Потом я осторожно достал одну из их старых, вонючих бомбочек, резко откинул край одеяла, швырнул её внутрь и тут же захлопнул «кокон». Джордж мгновенно начал брыкаться, пытаясь выбраться из вонючего ада, но я крепко держал одеяло, блокируя все пути к отступлению. На меня посыпался поток крепких, изобретательных ругательств. В какой-то момент я сжалился и раскрыл одеяло, поспешно ретируясь к двери.       — Рональд, мать его, Уизли! Я чуть не задохнулся! — Его голос был хриплым от долгого молчания, но в нём бушевала самая что ни на есть живая, настоящая ярость. Он резко встал, чтобы воздать мне по заслугам, но, запутавшись в простынях, с грохотом свалился с кровати.       — Ха-х! — Я тут же отвернулся, но по плечи предательски дрожали       — Ты только что смеялся надо мной? — Джордж, всё ещё находясь в коконе из одеяла, злобно шипел.       Я не стал сдерживаться и рассмеялся. Смех вырвался из меня неудержимым пузырём — первый за эти долгие дни смех, в котором не было ни истерики, ни горечи, а одно лишь чистое, детское облегчение. Джордж сначала недоверчиво смотрел на меня, а потом... потом я услышал. Сначала это было похоже на похрипывание, потом на отрывистый кашель. Но нет. Это был смех. Тихий, сорванный, но настоящий. Смех Джорджа. Он лежал в своём коконе, ругался на чём свет стоит и смеялся. И в этот момент я понял — мы будем жить. Это будет больно, долго и невыносимо трудно, но мы будем жить.       Смех потихоньку стих, оставив после себя непривычную, но благословенную тишину. Джордж, наконец, выбрался из своего одеяльного плена и сидел на полу, прислонившись к кровати. В его глазах, впервые за эти недели, была не пустота, а усталая, болезненная, но ясность.       — Ну что, старина, — я неуверенно хлопнул его по плечу. — Похоже, твои рефлексы совсем заржавели. Нужна срочная реабилитация. А я знаю единственное место, где тебя могут по-настоящему подкормить и вернуть к жизни.       Он хмуро посмотрел на меня, но в его взгляде уже не было стены.       — Мама как раз сегодня дежурит у плиты. Думаю, она была бы не против увидеть... — я запнулся, подбирая слова, — ...своих двух оболтусов за завтраком-       Наступила тягостная пауза. Но потом Джордж тихо, почти беззвучно, произнес:       — Без него и оладьи не те.       — Может, и не те, — согласился я. — Но думаю, мы сможем найти в них что-то новое?       Джордж взглянул на меня, долгим пронзительным взглядом, а потом, решив что-то для себя резко встал       — Да, пойдём — встав я протянул руку Джорджу тот сразу же за нее схватился, не давая себе время на сомнения. У очага он резко остановился, застыв на пороге между прошлым и будущим.       — Давай вместе? — осторожно предложил я, заходя в камин. В одну руку я набрал пригоршню летучего пороха, другую — протянул Джорджу.       Секунду он колебался, глядя на мою ладонь, будто видя в ней не просто опору, а спасательный круг. Потом его пальцы сжали мои с такой силой, что костяшки побелели. Он шагнул вперёд, в тесное пространство камина, плечом к плечу со мной.       — Нора! — выкрикнул я, и зелёное пламя с грохотом поглотило нас, унося из тишины нашей квартиры в шумный, пахнущий пирогами и детством родительский дом.Гостиная в Норе встретила нас густым, знакомым до боли теплом. Здесь пахло так, как не пахло нигде: воском для дерева, который использовала мама сколько себя помню, сладковатым дымом яблони, тлевшей в камине, и едва уловимым ароматом вчерашнего пирога с ревенем, въевшимся в занавески. Этот запах был синонимом слова «дом».       Комната была живым существом, обросшим памятью. Стены, оклеенные обоями с выцветшими ромашками, были испещрены следами их бурной жизни: вот темное пятно над диваном — след от взорвавшегося прапрадедушкиного портрета, который Фред и Джордж пытались «модернизировать». Вот потертость на половице — от его собственных коленей, когда он в пять лет гонял по дому на игрушечной метле.       Сердцем комнаты был камин, обрамленный потертым кирпичом. На полке над ним, под слоем пыли, стояли часы с кучей стрелок, показывающие что все члены семье в безопасности. Рядом — застывшие в стекле моменты: Билл с проколотым ухом и в кожаных ботинках, Чарли с крошечным валлийским зеленым дракончиком на плече, Перси с гордо поднятым подбородком и значком старосты... И они все, семеро, выстроившиеся перед домом. Я сам, щурящийся на солнце, и рядом — Фред и Джордж, сцепившиеся за спины руками, их ухмылки — точная копия одна другой.       Два самых потрепанных кресла стояли прямо напротив огня. В папином, на правом подлокотнике, навсегда остался круглый след от кружки. А второе... второе было маминым. Сейчас на его сиденье лежал начатый носок из ярко-оранжевой пряжи, а на спинке висел потертый шерстяной плед. Казалось, Молли только что встала, чтобы поставить чайник, и вот-вот вернется, чтобы укутаться в него и наблюдать, как огонь пожирает поленья.       Эта комната была общей кожей, шрамом, архивом и колыбелью. И сейчас, стоя на пороге, я чувствовал, как все это обрушивается на Джорджа с такой силой, что у него перехватило дыхание. Я понял — рано. Джордж слишком уязвим. РАНО. Слишком рано, надо возвращаться.       И в этот момент с кухни вышла мама. Поздно.       — Ф... Джордж... — всего одно запинание. Всего одно. Но его хватило.       Джордж резко развернулся, швырнул в камин горсть порошка и исчез в всполохах пламени, не оглянувшись.       Я посмотрел на мать. Она стояла, прижав ладони ко рту, глаза огромные, полные того же ужаса, что и у меня. Черт. Какой же я ИДИОТ.       — Экспектро Патронум! — ничего. Только жалкая дымка вырвалась из кончика палочки. Не мог. Не мог.       — Мам, дыши. Я виноват, прости. Я все исправлю, — я пытался вызвать Патронуса, чтобы сообщить Джини, что мама не может оставаться одна, но заклинание снова рассыпалось. Время текло сквозь пальцы, а Джордж был там ОДИН, и эта мысль леденила душу.       — ГРИММО! — рявкнул я вместо заклинания, и исчез в огне.       -ДЖИНИ ГАРРИ- через мгновение в гостиную ворвались Джини и Гарри, палочки наготове, глаза дикие.       — В Нору! Срочно! — бросил я им, не объясняя, и шагнул в камин.       Едва зеленый огонь выплюнул меня в нашей квартире, я ринулся в спальню.       — Джордж?!       Пусто. В ванной дверь была заперта.       — Джордж, открой, пожалуйста! — стучал я в дверь, сердце колотилось где-то в горле. Тишина в ответ была хуже любого крика.       — Алахомора!       Щелчок. Дверь отскочила. И я замер.       Джордж стоял посреди комнаты, сжимая в дрожащей руке ножницы. Вокруг, на кафельном полу, рыжими кудрявыми островками лежали его волосы. Он испуганно-затравленно посмотрел на меня, словно пойманный на месте преступления. Сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Это я во всем виноват.       — Джордж... — голос сорвался на шепот. — Давай я?       Он дёрнулся, словно от удара. Я осторожно подошел, взял его за руку и мягко забрал ножницы. Они были холодными.       — Акцио стул, — прошептал я, и деревянный кухонный стул подкатился к нам.       — Садись, — тихо сказал я, касаясь его плеча. Он медленно, как автомат, опустился на стул, не отрывая пустого взгляда от стены перед собой. Я взял расческу. Рыжие пряди падали мне на пальцы, такие знакомые, такие... его. Я старался дышать ровно, хотя внутри все кричало. Каждое состригание волос было как отрезание кусочка самого Фреда. Но я продолжал, стараясь сделать это ровно, стараясь вернуть ему хоть тень того Джорджа, которого все знали.       — Помнишь, как он в десять лет поджег себе челку, пытаясь сделать «взрывную прическу»? — тихо проговорил я, и мои пальцы слегка дрожали. — Мама тогда чуть с ума не сошла.       Изможденные плечи Джорджа под моими руками слегка вздрогнули. Не смех. Не рыдание. Проще говоря, спазм, прорвавший плотину оцепенения. Потом тишину разорвал сдавленный, хриплый звук. Словно ржавый механизм, который вдруг сдвинулся с места. Он не плакал. Он... дышал. Глубоко и прерывисто.       — Она... она назвала Фредом, — прошептал он, и это было похоже на скрип разбитого стекла.       Мое сердце остановилось, а потом заколотилось с новой силой. Я продолжил стричь, давая ему время, давая опору в своем прикосновении.       — Он потом две недели ходил в твоей кепке, — так же тихо откликнулся я. — Пока волосы не отросли.       Еще один вздох, чуть глубже. Плечи под моими ладонями перестали так отчаянно дрожать.       — Я... я не могу, Рон, — его голос был беззвучным шепотом, поломанным и усталым. — Я не могу туда... назад. Видеть... это.       — Знаю, — просто сказал я, откладывая ножницы в сторону. Я закончил. Он сидел с новой, короткой стрижкой, которая делала его похожим на самого себя и в то же время — на потерянного мальчика. — Знаю. Никто не заставляет.       Он медленно поднял руку, потрогал свои укороченные волосы. Пальцы дрожали.       — Она... она видела во мне его.       — Она видела сына, — поправил я мягко. — Она видела боль. И свою, и твою. Она не хотела тебя ранить.       Но слова уже не доходили до него. Он сидел, сжимая и разжимая пальцы, глядя на свои руки, будто впервые видя их. И вдруг... он содрогнулся. Словно из самой глубины его существа вырвалась вся та боль, которую он больше не мог сдерживать.       Сначала это был просто резкий, судорожный вздох. Потом еще один. А потом...       Потом его будто разорвало изнутри.       Громкий, надрывный, животный вопль вырвался из его груди, от которого задрожали стены. Он не плакал — он рыдал, захлебывался, давился собственными слезами и криком. Это был крик о несправедливости, о боли, о пустоте, которая разъедала его живьем. Он бил кулаками по своим коленям, трясся всем телом, его лицо исказила гримаса абсолютного, неприкрытого страдания.       — Его НЕТ! — закричал он, и голос сорвался в хрип. — ЕГО НЕТ, РОН! ПОНИМАЕШЬ? ЕГО НИГДЕ НЕТ!       Он схватился за грудь, словно пытаясь вырвать оттуда невыносимую боль.       — Он ДОЛЖЕН быть здесь! Должен! А его... его НЕТ!       Я не стал ничего говорить. Не пытался утешить или остановить. Я просто рухнул перед ним на колени и обнял его так сильно, как только мог. Обнял, прижал к себе, чувствуя, как его тело бьется в истерике, как слезы заливают мое плечо.       — Знаю, — хрипло повторял я ему в ухо, сам уже плача. — Знаю.       Он кричал. Кричал о каждом несказанном слове, о каждой неотшученной шутке, о каждой секунде бесконечного одиночества, которое ждало его впереди. Он выл, как раненый зверь, и в этом крике была вся его сломленная душа.       Не знаю сколько это продолжалось, но постепенно, очень постепенно, громкие рыдания стали сменяться глухими, прерывистыми всхлипами. Его тело, сначала напряженное до предела, обмякло в моих объятиях. Он уткнулся лицом мне в плечо, и теперь плакал уже тише — уставше, опустошенно.       И тогда, сквозь всхлипы, он прошептал едва слышно, но я разобрал:       — Мне так... больно...       — Я знаю, — снова сказал я, гладя его по стриженым волосам, которые уже не прятали его, а делали уязвимым и настоящим. — Но ты не один. Слышишь? Ты не один.       Он кивнул, слабо, почти незаметно. Его дыхание, еще прерывистое, начало выравниваться. Истерика отступила, оставив после себя выжженную, но чистую землю. Надеюсь ему станет легче. Мерлин Моргана прошу пусть ему хоть на каплю станет легче.       Мы сидели в ванной, в какойто момент я понял что Джордж настолько выдохся, что просто заснул это даже к лучшему. Посидев так еще какое-то время я встал поднял Джорджа и отнес его в комнату, стараясь не разбудить,уложил в кровати накрыл одеялом и замер вглядываясь в новую прическу. Была ли у него когда нибудь такая короткая стрижка?       — Надо проверить маму, — устало выдохнул я, направляясь в ванную. Ледяная вода обожгла кожу, но не смогла смыть тяжесть с души. По пути в гостиную уже привычным жестом накинул на спящего Джорджа сигнальные чары.       Спустившись к камину, я сунул руку в карман, сжав в кулаке тот самый тюбик пасты, и шагнул в пламя.       Зеленый вихрь выплюнул меня в гостиной Норы. Не успел я сделать и шага, как на меня налетела Джини.       Это была не пощечина. Это был удар кулаком, точный, болезненный, вобравший в себя всю ее ярость и страх.       — Ты... ты безмозглый кретин! — выдохнула она, сверкая глазами. Ее руки сжались в кулаки и последовал еще один удар. — Ты мог не приводить его! Мама... — голос ее дрогнул, но она сжала губы и продолжила тише, с ледяной яростью: — Мама чуть не развалилась на части, Рон. Она не плакала. Она просто... застыла. Я никогда ее такой не видела.       За ее спиной в дверном проеме стоял Гарри. Он не смотрел на меня с осуждением, но в его позе читалась усталая готовность в любой момент броситься к Джини, чтобы удержать ее.       — Я знаю, — просто сказал я, не пытаясь оправдываться. Лицо горело. — Где она?       — На кухне. Не двигается уже полчаса. Как статуя.       Я кивнул и прошел мимо нее, чувствуя на себе ее горящий взгляд. Джини всегда была такая если радовалась то так будто в последний раз, а если злилась то жаль того на кого обрушился ее гнев В кухне царила неестественная тишина. Мама сидела за столом, уставившись в стену. В руке она сжимала кружку с остывшим чаем. Казалось, она даже не дышит.       — Мам, — тихо позвал я, опускаясь на стул рядом.       Она медленно повернула ко мне голову. В ее глазах была пустота, страшнее любых слез.       — Он... — ее голос был беззвучным шепотом. — Он так на меня посмотрел... Как будто я его предала.       И тут ее прорвало. Тихие, безутешные рыдания, от которых сжималось сердце. Я обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как хрупки ее плечи.       — Он просто не готов, мам, — бормотал я, гладя ее по спине. — Ему больно.       — Я знаю, — всхлипнула она. — Но это... так больно. Видеть, как твой ребенок бежит от тебя...       — Ему нужно время. Всем нам нужно время..       Из гостиной донесся голос Гарри, пытающегося успокоить Джини. Я закрыл глаза. И сильнее сжал в кармане тюбик пасты. Фред, черт тебя дери, как бы ты сейчас пошутил? Но в ответ была только тишина.       На плечо опустилась рука. Подняв голову, я встретился взглядом с отцом. Он уже вернулся с работы. Он чуть качнул головой, и во взгляде его читалась тихая просьба — «Я сам». Я тут же уступил место.       — Милая, пойдем, — его голос был тихим и твердым. Аккуратно обвив ее, он помог матери встать, и они медленно, направились в спальню.       Я остался стоять на кухне. Что делать дальше? Куда двигаться? Взяв кружку, к которой так и не притронулась мама, я слил содержимое и, открыв кран, начал медленно и методично мыть ее. Становилось будто бы немного легче, когда руки заняты. Или это я просто пытался себе это внушить.       Мыть ее бесконечно я, к сожалению, не мог. Выключив кран и насухо вытерев кружку, я поставил ее на полку — аккуратно, ровно, будто от этого мог выправиться весь перекошенный мир.       На кухню зашел Гарри. Он остановился у противоположного края стола, его молчание было густым и неловким. Палец левой руки непроизвольно отбивал по столешнице нервную дробь — попытка разбить давящую тишину. Он смотрел на меня своим странным взглядом, в котором смешались понимание, боль, капля осуждения и то, что я ненавидел больше всего — жалость. Это раздражало. Мне не хотелось с ним говорить.       — Джини в ярости, — сообщил он тем тоном, каким обычно констатировали плохую погоду.       — Заметно — я потрогал распухающую щёку. — Драко бы позавидовал.       Уголок его рта дёрнулся.       — Молли?       — С папой. Кажется, он единственный, кто ещё может с этим справляться.       Он кивнул.       — А... Джордж?       — Спит. Выдохся.       — И ты тоже, — констатировал Гарри.       — Спасибо, капитан очевидность, — я провёл рукой по лицу.       — Ладно. Прости. Я благодарен, что ты рядом с Джини, — я обошел стол и, коротко хлопнув его по плечу, направился прочь. Сначала из кухни, потом из дома.       И я пошел. Просто шел, не разбирая дороги, прямо куда глаза глядят. И я пошел. Просто шел, не разбирая дороги. Ноги сами принесли меня к старому мосту. Я уселся на холодный камень, свесив ноги, и лег спиной на его шершавую поверхность.       Передо мной разверзлась бездна ночи. Тысячи звезд горели холодным, равнодушным огнем. Им было абсолютно все равно на нашу боль. Мы были лишь пылинками в масштабах вселенной, но наша боль была столь же безгранична. Я закрыл глаза, вслушиваясь в шум реки, щебет ночных птиц и тихий гул ветра. Внутри была пустота. Первый порыв накричать, разбить что-то — утих, оставив после себя безмолвную, выжженную пустыню.       Тут я услышал тихий шелест одежды и легкие шаги. Повернув голову, я увидел знакомые ярко-красные ботинки, длинную синюю юбку в желтых подсолнухах и, наконец, саму Луну. Ее волосы, когда-то длинные и сказочные, теперь едва доставали до плеч. Она молча присела рядом и так же легла на камень. В какой-то момент ее лицо оказалось в сантиметрах от моего, наши плечи соприкасались. Она не смотрела на меня, ее взгляд был прикован к звездам.       — Видишь ту яркую, чуть левее Денебола? — ее голос прозвучал так же мягко и отрешенно, как всегда. — Это Арктур. Оранжевый гигант. Говорят, в телескопы с планеты в его системе галактика выглядит как серебристая спираль, плывущая в пустоте.       Она рассказывала о созвездиях, спутниках, туманностях, а я все смотрел на нее. Перед глазами вставали образы из темницы Малфоев: длинные, аккуратно заплетенные волосы, бледная кожа, на которой проступала каждая венка, огромные глаза и страшные желто-фиолетовые гематомы. А сейчас... сейчас на меня смотрела она — исхудавшая, с тенью былых синяков под глазами, но живая. Невероятно, до боли живая.       — Спасибо, — хрипло сказал я, прерывая ее рассказ о кольцах Сатурна.       — Ты смотришь на меня, а не на звезды, — констатировала она, не поворачивая головы       — Просто вспомнил, — тихо сказал я. — Как мы тебя нашли       — Это было давно. А сегодня Венера особенно яркая. И Юпитер. Они сейчас в оппозиции, знаешь ли? Это значит, что с Земли они видны лучше всего.       Она замолчала, и мы снова лежали в тишине. Потом она порылась в кармане своей цветастой юбки и достала смятую пачку «Мальборо».       Я взял пачку. Пластиковая упаковка была теплой от ее тела.       — Ты куришь? — удивился я, впервые за вечер чувствуя что-то, отдаленно напоминающее интерес.       Луна повернула ко мне свое бледное лицо, и в ее огромных глазах, всегда таких отстраненных, я увидел отголосок той же бездны, что была во мне.       — Иногда, — ее голос прозвучал так же тихо, как шелест листьев над нами. — Малфой-мэнор… он не прошел бесследно. Месяцы под круциатусом… и не только он. Иногда приходят фантомные боли, тело сковывает судорогой, будто снова там. Сигареты… это ужасный способ, я знаю, но они помогают расслабить мышцы. Я просто устала от зелий. Они делают тебя пустым. А дым… он хотя бы ощутим.       Она говорила это без тени жалости к себе, просто как о факте. И в этот момент наша общая боль, такая разная и такая похожая, натянулась между нами невидимой струной. Я молча протянул руку и накрыл ее ладонь — ту, что лежала на холодном камне между нами. Ее пальцы были тонкими и холодными. Я ощутил под своим большим пальцем тонкий шрам на тыльной стороне ее кисти. Она не отняла руку, лишь ее пальцы чуть дрогнули, а затем расслабились, доверчиво откликнувшись на мое прикосновение.       В этом жесте не было страсти или романтики. Это было что-то иное: два сломанных существа, нашедшие точку опоры в простом человеческом прикосновении.       — Способ и правда ужасный, — тихо согласился я, не отпуская ее руку.       Она ничего не ответила. Просто перевернула ладонь и сомкнула свои тонкие пальцы на моих.       Я поднес сигарету к губам. Затяжка отдалась болью в уголке губ. У Джини все таки прекрасный удар. Было горько, но теперь эта горечь казалась разделенной. И от этого становилось хоть на один выдох легче.       Я протянул сигарету Луне. Она приняла ее с той же безмятежной серьезностью, с какой делала все. Ее пальцы, тонкие и бледные, мягко обхватили фильтр там, где только что были мои губы. Она поднесла ее к губам и сделала неглубокую, почти невесомую затяжку. Дым, выдыхаемый ею, не был нервным кольцом или яростным облаком, как у меня. Он был легкой дымчатой вуалью, которая медленно растворялась в ночном воздухе, смешиваясь с туманным дыханием реки.       — Спасибо — сказала она, возвращая сигарету. Ее голос был тихим, но в нем не было ни слабости, ни сомнения.       В этом простом жесте — в том, как мы по очереди делили одну сигарету, одну маленькую, тлеющую точку тепла в огромном холодном мире — было что-то невыразимо простое и правильное. Мы не смотрели друг на друга, наши взгляды были устремлены на звезды, но я чувствовал ее присутствие всем своим существом. Это было молчаливое братство по оружию, сражение с призраками, которых никто, кроме нас, не мог увидеть.       И пока звезды продолжали свое безучастное горение, а река — свой вечный шепот, мы лежали плечом к плечу, передавая друг другу это крошечное, хрупкое пламя, согревавшее не руки, а что-то глубоко внутри, в тех самых сломанных местах, которые только начинали потихоньку затягиваться.       Вернулся в квартиру я только тогда, когда Англия озарилась рассветом нового дня. В прихожей царила тишина, густая и нерушимая. Скинув ботинки, я зашел в комнату к Джорджу. Он лежал, отвернувшись к стене.       Я не стал ничего говорить. Просто лег рядом на простеленное одеяло, уткнувшись лбом в его спину, в твердую, костлявую лопатку, впитывая его тепло и отдавая свое. И закрыл глаза.       И впервые за эту бесконечные дни сон нашел меня почти сразу.