***

Мир не сходит с ума. Он вернулся в исходную точку. Это просто откат к тому, что было вначале. Дивный мир не выносит и кидает такую побочку. Что посеяли, мрази, то, как известно, пожали. Солнце пялится сверху — долбанный глаз Саурона, Бдит над всеми, вершит свою страшную звëздную кару. И под ним можно только трястись от тревожности дома, Опасаясь сгореть, а ночью — зверской расправы. Страх сближает людей обоюдным, но зыбким союзом, Забирается даже в самые сильные души. Заставляет скреплять с незнакомцами тесные узы. И не важно совсем, как сильно они кого душат. И не важно, кто будет. Просто, чтоб кто-то и рядом. Люди тянутся к дому, как бабочки к яркому свету. Просят убежища, прячут пугливые взгляды. Сливаются в месиво новых, чужих силуэтов. Дом наполнился жизнью: людьми (или, может, гостями?). Все пытаются выжить, но, как оказалось, тщетно. Старуха с косой, улыбаясь, гремит костями. Пиздец, как все знают, приходит всегда незаметно. *** Ружьë на плече безликого ангела смерти Тянет сильней. Новосëлы немые от ужаса. Где-то за стенкой ревут от испуга дети. Ну и что это было? Типа закос под мужество? Мир не сходит с ума. Сходят люди, СМИ. Паранойя, Как обычно, расходится быстро. Со скоростью звука. Он бичует себя за то, что убил тех изгоев. И за мысль, что иначе нельзя. Паршивая сука. Но иначе нельзя, это так. Ничего здесь уже не попишешь. Мир меняется, да. Отрицать это мало толку. День за днëм в этих стенах становится чуточку тише. Он шарит в карманах. Цепляет патроны. Заряжает на завтра двустволку. Вычислять этих тварей, кажется, проще простого. Каждый день он сверяет черты: зубы, уши, глаза, подмышки. Люди жмутся друг к другу; боятся его, как чумного. Каждый день у него всë быстрее съезжает крыша. *** Дом пустует. Опять. Луна разошлась с Меркурием. И за стенкой никто не бормочет пьяные бредни. Он стоит у окна, устало и нервно курит. И надеется, что эта ночь станет его последней.