Часть 1

Смерть Виктории Орловой была бухгалтерским актом, финальным подсчетом активов и пассивов. Ее последней мыслью, промелькнувшей в сознании в момент столкновения, был не страх, а холодное раздражение. «Неэффективно. Неэстетично. Просчет». Стальной корпус «Мерседеса» сложился, как бумажный, впиваясь ей в грудь. Осколки лобового стекла, похожие на бриллиантовую пыль, вонзились в кожу. Она не почувствовала боли — лишь мощный, всесокрушающий удар, а потом — тишину. Абсолютную. Никаких тоннелей, никаких светящихся существ. Лишь бесконечный, стерильный вакуум, похожий на выключенный экран. Ей, женщине, превратившей человеческие эмоции в рычаги управления на финансовых рынках, такая смерть казалась логичным эпилогом. Боль вернула ее к существованию с варварской, первобытной силой. Она не просто почувствовала ее — она захлебнулась ею. Ее новое, молодое тело было источником агонии. Огненная рана на шее пылала, каждый пульсирующий удар сердца выплескивал через край теплую, липкую жизнь. Вторая рана, глубокая и растянутая, зияла на животе. Она пыталась вдохнуть, и ее легкие наполнились не воздухом, а кровью, поднимающейся из горла. Соленый, медный вкус заполнил рот. Над ней стоял ее убийца. Гаррет Джейкоб Хоббс. Ее отец. Его лицо, обычно замкнутое и спокойное, теперь было искажено чудовищным гримасой — не яростью, а неким трансом, экстатическим безумием. В его руке, сильной и жилистой от работы с деревом, был зажат охотничий нож. Лезвие, длиной с ее ладонь, было залито алым, с каплями, стекающими на мхастую землю Миннесоты. «Так вот как выглядит настоящая одержимость, — пронеслось в ее сознании, кристально ясное и отстраненное, как аналитический отчет. — Не расчетливый захват компании, а это… примитивное вскрытие плоти. Любопытно». Память, не ее, а Эбигейл Хоббс, хлынула в нее, сметая остатки Виктории. Прогулки по лесу, запах сосны и озерной воды, тихие, настораживающие взгляды отца, его странные речи о превращении, о том, чтобы стать оленем, чтобы быть достойным… Его. И последнее: его голос, тихий и решающий. «Мы должны изменить тебя, Эбигейл. Чтобы ты выжила. Чтобы ты была красивой для Него». И нож, вонзающийся в ее горло. Она умирала. Снова. На этот раз — грязно, мучительно, без всякой логики. Это вызывало в ней не страх, а глухую, холодную ярость. Ее пальцы, слабые и липкие от крови, вцепились в мох. Она пыталась ползти, оставляя за собой алый след, пока тьма не накатила снова, как волна, неся с собой не пустоту, а обрывки криков, сирен и чужих прикосновений. Сознание возвращалось обрывками. Яркий белый свет больничных ламп. Давящая боль в горле, сквозь которое была пропущена трубка. Ощущение швов, стягивающих кожу на шее и животе, — грубых, как стежки на мешковине. И запах. Антисептик, пытающийся перебить сладковатый, тошнотворный запах крови и страха. И он. Первым пришел Уилл Грэм. Он стоял в дверях палаты, не решаясь войти, словно боялся заразиться ее болью. Его одежда была помятой, волосы — всклокоченными. Он не смотрел на нее, а скорее смотрел сквозь нее, его взгляд был устремлен внутрь, в тот адский ландшафт, который он только что посетил, вживаясь в ее отца. «Эмпат, — мгновенно классифицировала Виктория. — Высокофункциональный психотик. Сливается с сознанием убийц. Чрезвычайно опасен из-за своей уязвимости. Инструмент? Или угроза?» Он подошел ближе, его голос был тихим, надтреснутым. —Эбигейл? Я… я Уилл Грэм. Я был там. С твоим отцом. Она позволила глазам Эбигейл наполниться слезами. Тело знало, как это делать. Слезы потекли сами, горячие и соленые. Она прошептала что-то бессвязное о папе, об оленях, о том, как он хотел ее «прекрасной». Она наблюдала, как его лицо искажается от сострадания и вины. Хорошо. Он видел жертву. Так было безопаснее. Затем появился Он. Доктор Ганнибал Лектер. Его появление не было связано с шумом или движением. Он просто материализовался, как будто пространство подчинилось его воле. Темно-бордовый костюм, идеальная линия воротника, галстук, завязанный сложным узлом. Он пахл дорогим мылом, старыми книгами и чем-то неуловимо металлическим, что она позже определила для себя как запах переплавленной власти. — Мисс Хоббс, — его голос был низким, бархатным, каждый слог выверен и отполирован. — Я доктор Лектер. Я буду вашим психиатром. Его глаза, цвета темного янтаря, встретились с ее взглядом. Это был не взгляд врача, оценивающего пациента. Это был взгляд коллекционера, нашедшего редчайший артефакт. Он видел не только испуганную девочку. Он видел обман. И он был заинтригован. Он задавал вопросы. О детстве. Об отце. О том, что она чувствовала, когда лезвие вскрыло ее плоть. Виктория позволяла Эбигейл отвечать — истерично, сбивчиво. Но иногда, в самых неожиданных местах, она вставляла осколок себя. — Он говорил, что мы становимся чище, — прошептала она, глядя в окно. — Когда снимаешь кожу… когда убираешь все лишнее… остается только суть. Правда. Ганнибал не моргнул. —И что же это за правда, по-твоему? — Что мы — всего лишь мясо, — она повернула голову и посмотрела на него. Взгляд был пустым, как у оленя, попавшего в свет фар, но в глубине его была ледяная, безразличная ясность. — Но некоторые из нас… некоторые умеют превращать мясо в искусство. Как он. Как мой отец. В уголках рта Ганнибала дрогнули почти незаметные мускулы. Не улыбка. Признание. Их танец начался. Ганнибал стал ее якорем, ее проводником в этом новом, жестоком мире. Он манипулировал ею, конечно. Подталкивал к определенным воспоминаниям, намекал, что она могла быть более вовлечена в дела отца, чем казалось. Он испытывал ее, как испытывают лезвие — на прочность, на гибкость, на остроту.