Без разницы

      Вэй Усянь лежал, не в силах пошевелиться. Лицом в грязь, в гниль, в холодную, пахнущую разлагающейся мертвечиной землю. Внутри всё горело, особенно в животе, боль вязко расходилась волнами, била под дых, не давала ни мгновения передышки. Он судорожно вдыхал и выдыхал тяжёлый влажный воздух, от которого внутренности жгло ещё сильнее.       Сколько так пролежал, Вэй Усянь не знал. Но показалось, боль утихла, и он, с трудом перебирая руками, кое-как сел на колени.       Мир плыл перед глазами. Беззвёздное небо чернело, так же мёртво, как и гора Луаньцзан. Издалека изредка доносился звук — не то стон ветра, не то скрип костей.       Вэй Усянь упал обратно на землю и тихо рассмеялся, уже не замечая вновь пронзившей тело огненной боли. Смех вышел глухим и таким же мёртвым, как всё вокруг.       Вот и всё? Конец? Даже если он каким-то чудом выжил при падении?       Он сумел подняться ещё раз и пополз куда-то. Всё лучше, чем оставаться на месте и умирать от холода. Стоит ещё побороться за свою никчёмную жизни. Ведь он ещё не отомстил. Не отомстил тварям, уничтожившим его дом.       Вэй Усянь не сразу ощутил, что вокруг него собирается тёмная энергия, что всё громче в голове звучат крики мёртвых. А когда те стали достаточно сильны, поздно уже было соображать — тьма заволокла разум, пыталась подчинить его и тело.       Он не хотел бороться.       Но каким-то чудом снова выжил и сохранил рассудок.       Вэй Усянь смеялся хрипло, до слёз.       Смех — единственное, что осталось человеческого на этой дьявольской горе. И звучал он чуждо.       Ночью снились мёртвые. Он просыпался с криком. А потом опять смеялся. Потому что проснулся. Значит, жив. Зачем?       Ах да. Месть.       Тьма сопротивлялась, не желала подчиняться. Но Вэй Усянь не спрашивал. Он взял её в рабство, заставил служить себе. Она стала его силой, его пищей, его лекарством, его верной подругой.       Мёртвый холод заменил всё человеческое тепло.       Боль исчезла.       Чувства исчезли.       Осталась пустота.               ***       Каждый раз Вэй Усянь просыпается с трудом. Но сразу слышит назойливые крики в голове. И чувствует запах — кислый и одновременно гнилостно-сладкий. Так воняют мертвецы, которых он поднимает.       Ему кажется, он и сам провонял трупами. Даже не одежда — кожа. Что если с него содрать слой за слоем, под ногтями всё равно останется трупная пыль, а в нос будет бить гнилью.       Но ему не хочется мыться. Вэй Усянь просто не видит смысла. Зачем? Через полчаса снова будет то же самое: кровь, ошмётки гниющего мяса, костный порошок на одежде, на коже, снаружи везде и внутри. Он заставляет себя только потому, что видит, как люди реагируют на него. И потому, что он всё ещё правая рука Цзян Чэна.       Он делает вдох. Воздух вязкий, как каша из клейкого риса. Мир живёт где-то за пределами этой вязкости, где нет бесконечных страдающих стонов в голове и где солнце — не больно бьющее по глазам пятно ржавчины на небе.       Вэй Усянь знает, что они побеждают. Что все говорят о нём, как об оружии.       Он может поднять целую армию.       Он может заставить мёртвого двигаться без дыхания жизни.       Но сам… иногда не может просто сесть.       Просто подняться.       Ноги будто свинцовые.       Тело будто чужое.       Он отдаёт приказ мертвецам убивать, и те убивают.       Он отдаёт себе приказ встать и не может пошевелиться.       Вэй Усянь устал.       Хотя это нельзя назвать усталостью.       Это гниение.       Медленное гниение изнутри.       Когда он смотрит на свои руки, ему кажется, что те уже не принадлежат ему. Слишком бледные. Слишком грязные. Слишком привычные к тому, что не должно быть привычным.       Они будто действуют сами.       Пальцы бегают по флейте, призывают тьму, и он даже не отслеживает тот день, когда перестаёт считать трупы.       Иногда он ловит на себе взгляды Цзян Чэна, Лань Ванцзи, кого угодно и видит в них отражение слов: «С ним что-то не так».       И он не спорит.       Потому что правда.       Но Вэй Усянь никому в этом не признается вслух. Вслух он только смеётся и несёт привычную для всех чушь.               ***       Он помнил, как раньше был другим. Как чувствовал что-то, кроме желания отомстить и бездны печали. Как мог дышать и не чувствовать вины за то, что живой.       Теперь всё иначе. Каждый вдох даётся с усилием. Каждый смех — ложь.       Вэй Усяню не нужна жалость. Он не хочет, чтобы кто-то понял. Он просто хочет хоть раз проснуться и не почувствовать себя гниющим.       Каждый раз тяжело просыпаться.       Но война не ждёт.       Война зовёт.       И он встаёт.       Он всегда встаёт.       Вэй Усянь идёт вперёд, туда, где крики громче, где руки прорывают землю, где он чувствует, как сквозь него проходят чужие смерти.       Тьма взывает, тянет его к себе, и он позволяет. Потому что это всё, что у него осталось. Потому что без неё он — ничто.       Он поднимает очередного мертвеца, и тот встаёт. Шатаясь. Без памяти. Без чувств. Труп всегда труп.       Вэй Усянь смотрит и думает:       «Может, я выгляжу так же».       Может, он и есть один из них.       Просто тот, кто ещё не принял, что уже умер.       Он продолжает.       Он всегда продолжает.       Потому что должен.       Потому что если остановится — больше не сможет сделать шаг.               ***       Вэй Усянь просыпается. На Луаньцзан тише, чем где бы то ни было, но в его голове неумолчные крики.       Небо серое, не то предрассветное, не то сумеречное. Ему всё равно.       Со стороны он смотрит на костёр, на котором Вэни варят похлёбку. Слышит смех А-Юаня, и улыбается, машинально, заученным движением. А потом отворачивается, чтобы не видеть, как пламя отражается в глазах тех, кто на него надеется.       Он не может выносить надежду. Она давит. Она будто требует от него чего-то, чего в нём больше нет.       Ему кажется, что внутри него остался лишь пепел. Он уже не помнит, как раньше что-то чувствовал — радость, страх, любопытство, злость. Слишком давно не испытывал ничего.       Вэй Усянь возится с А-Юанем. Тот смеётся, тянет его за рукав, лепит из грязи фигурки, показывает, называет его «Сянь-гэгэ». Он смотрит на этого светлого ребёнка и старается почувствовать хотя бы что-то. Тепло, нежность, грусть. Но находит лишь тихую благодарность, что А-Юань его не боится. Ему кажется, что звонкий искренний смех — звук из другого мира.       Вэй Усянь зарывается в изобретения. Он делает, делает, делает, потому что если остановится, пустота внутри станет слишком явной. Пока руки заняты, можно не думать. Пока мозг вычисляет и сочиняет, можно забыться.       Иногда он ловит себя на том, что смотрит на Вэней и недоумевает.       Прежние враги. Нынешняя семья. Он спас их. Зачем?       Он не чувствует ни сострадания, ни жалости.       Просто не может бросить.       Как будто их существование теперь единственная причина, по которой он ещё дышит.       Наверное, это и есть наказание — жить среди спасённых, быть их защитником, но не чувствовать ничего, кроме холода и пустоты.               ***       Сначала была только ярость. Настоящая, ослепляющая, такая, что руки дрожали от невозможности куда-то её выплеснуть.       Вэй Усянь узнаёт, что Вэнь Цин и Вэнь Нин ушли сами. Что они решили за него. Что решили, будто это — правильно.       И всё в нём взрывается.       Он мчится с горы, не разбирая дороги. Камни летят из-под ног, ветер режет глаза.       Всё в мире сжимается до одной мысли: заклинательский мир отнял у него последнее. Отняли его выбор, его семью, его остаток веры в то, что он ещё на что-то годен.       Он не чувствует усталости. Не чувствует тела.       Только белую, раскалённую ярость.       Безночный город гудит. Заклинатели радуются «победе».       Вэй Усянь говорит с ними. Они, как всегда, не слышат.       И тогда он поднимает руку.       И тьма откликается.       Он чувствует мертвецов.       Он чувствует их: каждую кость, каждое сухожилие, каждый шорох обрывков ткани на гниющей коже.       Они поднимаются.       Сотни. Тысячи.       Люди кричат. Выхватывают мечи, сражаются, защищают.       А Вэй Усянь просто стоит.       Он не думает, кого убивают его мертвецы.       Кого они утаскивают в землю.       Ему всё равно.       Пусть весь этот мир горит.       Это ощущается как конец.       Не мира, но самого Вэй Усяня.       Как будто в груди что-то давно иссохшее вдруг выдало последнюю искру, вспыхнуло, ослепило всех и тут же погасло.       Он смотрит и не видит.       Он слышит, как кто-то зовёт его. Цзян Чэн? Нет, не важно.       Он не поворачивается.       Он не может.       Но другой голос неведомой силой вытаскивает его из оцепенения. Голос, ради которого он всё ещё жил, даже не сознавая этого. Мягкий, чистый, такой невозможный в этом аду.       — А-Сянь!       Он поднимает глаза.       Цзян Яньли. Шицзе.       Она бежит к нему, он делает шаг к ней.       И…       Клинок, направленный в него, она принимает на себя.       Вэй Усянь ловит её, но уже не может удержать. Тепло её крови растекается по рукам.       Это конец.       Не битвы, не мести.       Его.       Мир вокруг рушится, но ему всё равно.       Он больше не человек.       Не Вэй Усянь.       Он просто оболочка, из которой всё живое вытекло вместе с кровью шицзе.               ***       Он не хотел ни жить, ни… ничего не хотел. Лежал на холодном, таком же холодном как он сам, камне в пещере Фумо и смотрел в бесконечную тьму.       Он слышал крики. То ли мертвецов в своей голове, то ли оставшихся на горе людей.       Без разницы.       В пещеру кто-то ворвался.       Без разницы.       Услышав своё имя, он прикрыл глаза.       Пусть это будет в последний раз.