Глава 10

Мне всегда казалось, что Лена походила на бусину. Маленькую, белую, такую непохожую на меня. Мы с папой стояли в больнице. Он выглядел таким счастливым, держал мою ладонь и улыбался мне широкой улыбкой. Я отвечала, но не так уверенно. Уже несколько дней мамы не было дома, а сегодня мы пришли ее забирать. Предвкушение заставляло пальчики ног сжиматься и разжиматься. Я держалась за подол платьица свободной рукой. И когда я уже устала стоять, двери распахнулись. Мы с папой вдвоем бросились к маме. Ее волосы мягкими кудрями лежали на плечах, она выглядела счастливой, теплым взглядом улыбаясь сначала папе, а затем мне. В ее руках был небольшой сверток, он странно шевелился, вызывая у меня вопросы. Но мама уже отдала это нечто папе, а сама присела ко мне и крепко обняла. Как же я скучала. Мама отстранилась, провела ладонью по моей щеке. — У меня для тебя есть новый друг, хочешь, я вас познакомлю? — Нет, — упрямо закачала я головой, — я хочу с тобой побыть. — А я и не уйду. Помнишь, в моем животе жил ангелок? — Я кивнула. — Теперь ее там нет, она пришла к нам. — Как? — Мои глаза широко распахнулись, я стала оборачиваться, надеясь увидеть ангела. Мама рассмеялась. — Вадь, присядь. Папа послушно опустился. Сверток заулюлюкал. Я подошла поближе и увидела ее. Бледно-розовая кожа и сморщенное лицо, белый пушок на голове. Она двигалась медленно, раскрывая и открывая рот, из которого исходили причудливые звуки. Руки бесконтрольно дергались в разные стороны. — Это твоя сестренка. Твой новый друг. — Сестренка? — Я оторвалась от малышки и посмотрела на маму. — А как ее зовут? Родители переглянулись. В глазах папы застыли слезы. — Елена? — спросила мама и прикусила губу. — Лена, — ответил папа и поцеловал маму в лоб. Лена появилась в нашем доме и перевернула все вверх дном. Папа был дома целый месяц, помогая маме, а потом уехал, и мы остались одни. Ребенок — мама называла ее ангелом и никак иначе — плакал ночами и мешал спать, мама уставала и ходила с темными кругами под глазами, но все равно не переставала улыбаться. Когда она укладывала чудовище — так ее называла я и получала по губам — шла ко мне и читала мне сказки. Постепенно она стала плакать все меньше и больше мешать мне играть. Затем Лена стала бегать и шуметь, заходить в мою комнату и устраивать разруху. В три ее года она постоянно ходила за мной хвостом, и мне приходилось очень быстро бегать, чтобы она не могла меня догнать. Тогда она падала на попу и громко плакала, становясь красной как свекла. Мама выходила и пыталась ее успокоить. Если у меня было хорошее настроение, я выходила к ней и помогала, когда нет, то тихо злорадствовала в углу, куда пряталась от нее. Теперь мама читала нам двоим каждый вечер, даже когда сильно похудела и плохо ходила. А потом она умерла. Мы стояли у гроба и видели отца, что плакал навзрыд. Дядя Даяд стоял рядом и придерживал его, сам вытирая слезы. Я держалась как могла. Мне уже было двенадцать лет, и я кое-что понимала. К тому же рядом со мной стоял Фаяз, а с другой стороны Карим. Они — как наши личные рыцари, охраняли нас. Но разве от смерти можно защитить? Я знала, что нет. Но больше всего меня удивила Лена. Крошечная бусинка пяти лет, с красивой прической — белые волосы в косе колоском, что я заплела ей — стояла в черном платьице, бледным лицом, прямым взглядом смотрела на гроб. Она не плакала, просто застыла. А затем повернулась ко мне и спросила: — Мама больше не придет? Мои губы, которые я так упрямо сжимала, затряслись. Я едва выдавила: — Не придет. — Никогда? — Никог… — Голос подвел меня, скатившись до тишины. Горький ком уколол, заставляя сжаться. И все пропали во всем мире. Дядя Даяд, Фаяз и Карим, даже папа. Остались лишь глаза моей бусины. Маленького ребенка, вокруг которого хотелось свернуться калачиком, вокруг нее и защищать. От болезни и боли. От невзгод и печали. Но сейчас… сейчас казалось, что своим твердым взглядом Лена защищала меня. После похорон я лежала в кровати и не могла заснуть. Где-то внизу плакал папа. Так громко, что мне хотелось сбежать. Мои веки опухли, стали тяжелыми, но упорно не желали закрываться. Скрипуче открылась дверь. Я вскочила. На пороге стояла маленькая Лена с мишкой в руках. Ее рот искривился, опустив уголки сильно вниз, нижняя губа выпятилась. По алым щекам текли крупные слезы. Встретившись со мной взглядом, она издала писк и заплакала вовсе горло, так и стоя, держать за ручку. Секунду я не могла дышать, ощущая, как сердце пробило стрелой. Моей мамы больше нет. Ее мамы больше нет. Нашей мамы больше нет… Я подлетела к ней и подняла на руки, едва не роняя обратно, положила к себе на кровать и крепко обняла, даже не замечая, как расплакалась в ответ. На моей кровати мы изливали все горе и боль, всю злость и печаль. С этого дня поклялась сделать для нее все, что успела сделать для меня мать. Я научила ее всему, что умела сама, я готовила, делала с ней уроки. Моя бусина росла сильной и смелой, местами мне самой заменяя мать. Я смотрела на нее, когда она пела и ощущала гордость. Впитывала в себя каждую ее радость, чувствовала досаду и обиду, когда она злилась. Но всегда неизменными оставались ее глаза. Светло-карие, уверенные в себе, порой даже тяжелые. Они смотрели вперед, никогда не отводя взор. Сейчас же этих глаз не было. Вообще. Мутная пелена на оставшимся глядела мне в ноги. Даже не в небо! Они глядели в никуда… Больше они не посмотрят. Больше они не увидят. Больше Лена не разозлится, не улыбнется, больше не полюбит и не ощутит никогда взаимную любовь, она не узнает, что такое счастье, не получит желанный поцелуй, не скажет «да» перед человеком, который стал этого достоин, она не создаст своих бусин и не передаст им свое тепло, она не выступит на концертах, не покорит своим голосом мир. БОЛЬШЕ. НИЧЕГО. НЕ БУДЕТ. Сирена выла. Люди бежали. Мой мир рухнул.